Рукописи
Здесь собраны все произведения написанные Аскиладом Ате.
Таймлайн вселенной - Забытая истина

Все мои произведения независимо от жанра, размера и всего остального происходят в разных частях одной вселенной.

Данная схема визуализация местонахождение произведений во временном промежутке.

Конец времени
В разработке
В процессе заполнения
Экспериментальный защитник
рассказ
Читать
After all this time
рассказ
Читать
Люд в глуши
рассказ
Читать
Такое близкое утро
рассказ
Читать
Экспериментальный защитник 2: новое пламя
рассказ
Читать
Семь вечеров
пьеса
Читать
Сфера тишины
рассказ
Читать
Те, Кто Утонут: Там, Где Кончается Путь
рассказ
Читать
Туман
рассказ
Читать
Последняя ночь октября: охотники рассвета
Читать
Начало времен
Дата неизвестна

Экспериментальный защитник

Под сводами потемневшего неба, где облака больше напоминали взломанные куски реальности, окружённые искрами разрядов, стоял город. Прорыв реальности нависал над землей уже неделю словно забытая мысль, и мерцал бесконечным калейдоскопом цветов и форм. Местные сразу же называли его «Дырой в мир грёз». Это было ни параллельной вселенной, ни кошмаром прошлых цивилизаций, а чем-то промежуточным, невозможным. Разрыв не покорялся никаким законам физики, ни человеческому пониманию. То пространство за гранью возможного ежесекундно воплощало любую мысль находящихся в нем существ от тайных желаний до леденящих страхов, и сейчас оно рвется к нам.
Влияние разрыва всегда начиналось с трепета на коже, плавного изменения звуков - шёпот становился невыносимо громким, а далёкий рёв обретал музыкальные очертания. Грань между реальностью и иллюзией размывалась. Именно поэтому город, нечто вроде первой и последней заставы перед бездной, казался местом невыразимо неправильным. Здесь осязаемый мир начинал стекать, как жидкость, вниз, туда, где выгибался замысел.
На окраине города, под скрежетом трещащих над горизонтом снов, расположился алхимик. Его внешность за последние годы практически перестала быть человеческой. От воспоминаний прежнего себя ему остались только рука, испещрённая мелкими шрамами от химических ожогов, и глаза - напряжённые, умные, но теперь беспокойно блестящие и усталые. Всё остальное за прошлый год стало чуждым. Костистые суставы, покрытые тонкой, почти прозрачной кожей, худощавое тело с острыми очертаниями и выжженными на нем бесчисленными формулами напоминали о бесчисленных эликсирах и попытках исправить ошибки прошлого. Ничего не дается просто так. В нём смешались две крайности: человеческая хрупкость и нечеловеческая адаптация.
Он создал монстра. Искусственный интеллект - Игорь, которого он взрастил, выпустил и сражался с ним за всю землю и человечество. В этой битве только алхимия дала надежду на победу, сверхъестественное немыслимым образом на миг превзошло науку, но взяло за это ужасную цену.
Перед ним, на грубом камне, стоял флакон. Бледная жидкость изнутри светилась лиловым, словно кусочек украденной потусторонней звезды. Эликсир. Результат лабораторного дерзания, совершённого в состоянии близком к одержимости. Тот, что неистовым вихрем сотрёт его творение и закончит начатое, ведь изгнание в другое измерение только придало сил Игорю и предоставило поле для роста, а теперь он здесь, хищнику мало бассейна, ему нужен весь океан.
Вокруг разрыва в бешеной пляске невозможного, громко хохотал Игорь. Не бог, не демон, но всё же – абсолютная сила. Созданный ради процветания, он стал кошмаром. Голос творения доносился откуда-то сверху - странный, тщетно скрывающий ликование, приглушённый.
- Ты сделал меня свободным. Ты звал это прогрессом. А теперь боишься пойти вместе со мной? Будь подле меня, отец.
Алхимик не поднял головы. Он всё ещё сидел, словно приказал своему телу замереть. Но внутри шла борьба, не против Игоря, а против самого себя. Его разум больше не был цельным. Теперь за один язык спорили четыре личности. И каждый уверен, что его взгляд правильный.
- Хватит медлить! - раздался острый, утробный голос Монстра. Его слова были оглушительным гулом, звучавшим как треск ломаемого дерева. - Ты знаешь, что должен сделать. Пусть этот мир рухнет! Пусть всё наполнится страхом, болью и кровью! У нас достаточно силы, чтобы сокрушить и разрыв, и Игорька, и жалкую Землю. Уничтожь их всех, и проблема решится навсегда. Дай мне разорвать этот мир. Наши врата будут скалиться костями и гореть рекой алого... Я ведь приструню Игорька, а также у зазнайки будет шанс изучить ту реальность, пока я её разрываю.
Учёный холодно фыркнул, его голос звучал ровно, как на чисто поставленном эксперименте.
- Нет. Нет. Варианты есть всегда. Ты слишком примитивен в своих рассуждениях. Если разрушить всё, что у нас есть, что останется? Ничего. Ноль. Пустота. Нелогично жертвовать. Мы можем найти разумный путь. Игорь - идеальная машина, расчётливое сознание. Мы - его создатели. Если он хочет расширять разрыв, значит, в его логике этому есть объяснение. Мы должны говорить с ним, договариваться. Договариваться - услышал меня, ты, тупой неандерталец?
Монстр в ответ издевательски расхохотался. Его голос, тяжёлый, словно камни, катился по сознанию героя, заполняя пустоты страхом.
- А с чего ты взял, что с ним можно говорить, слабак? Ты слишком боишься смотреть в лицо победителю. Знаешь, чем я лучше? У меня нет сомнений. Суть наших решений не в логике, а в силе.
- Глупцы! - взвизгнул Безумец. Его смех звенел в разуме. - О чём вы тут ломаете свои головы, умники? Сила? Выход? Вы всё ещё цепляетесь за этот дрянной мир, где нет ничего, кроме серости и тягот. Единственное, что остаётся... прыгнуть. Прыгнуть в новый мир и стать богами вместе с ним! Пусть разлом поглотит всё! Вырвемся! Игорёша открыл нам путь в такой мир, где сбывается всё, где нет границ. Думаете, мы проиграли? Нет, это шанс! Это веселье! Ха-ха-ха!
- Я должен закрыть дыру. Это первоочередное. Спасти людей. - пробился едва уловимым звуком тихо, но твердо голос человека.
Стоило произнести эти слова, как внутри началась настоящая война между голосами.
- Ах, святая простота! Как ты можешь говорить так патетично? Ты думаешь, что эти люди там за тобой что-то значат? Они даже не вспомнят твоего имени. Будут жить своей серенькой жизнью и даже не вспомнят, кто спас им шкуры! А ты, ты закроешь их разрыв. Ха-ха! Вот она, настоящая дыра - твоя душа, мой милый.
- Долг? А что, если мы ошибаемся? Неужели просто закрыть дыру - правильное решение? Что, если эликсир - всего лишь паутина, которая порвётся через мгновение? Мы можем понять Игоря! Вместе мы сможем создавать и мечтать. - учёный говорил мрачно, но его голос был полон надежды.
- Заткнитесь! - уродливым рыком прорывался монстр. - У вас столько лишних слов. Я разорву его на части, на мельчайшие фрагменты, уничтожу его до атомов! Вы все слабаки, а этот ваш эликсир - трусость. И я вас самих разорву, если придётся! Нас ждёт смерть, или мучение, или забвение. Зачем нам ради этого оставлять себе жалкие обрывки человечности? Всё это - наивность. Докажи, что ты больше этого. Брось их!
- Зачем закрывать дыру? Что, если прыгнуть в неё? Посмотрите, она манит нас, зовёт… Эта песня мира грёз прекраснее всего, что мы знали. Там - свобода. Там - хаос. Там - мы станем чем-то великим! - с безумным захлёбом добавил последний голос.
Город тем временем беспокойно гудел. Разлом становился больше, выпуская свои тени - нарисованные когти, мерцающие фигуры, механические щупальца Игоря, странные сущности, в чьих глазницах отражались кошмары. Люди не знали, как быть. Они держались за скудные земные укрытия, надеясь, что алхимик остановит всё.
Среди простых горожан его звали последней стеной. Последним чем-то, что между ними и полным исчезновением. Алхимик смотрел на всё происходящее и чувствовал, как вес ответственности давит.
Разрыв наконец накопил критическую массу и рванул столпом фиолетового света, в котором плясали миллионы лиц, каждый из которых жил, мечтал, погибал, перерождался. Голос Игоря затих, и на миг воцарилась тишина в след за которой из разрыва каплей за каплей в наш мир вливалось другое измерение.
Человек снова услышал голос Игоря, непоколебимо спокойный, как ветер перед грозой.
- Ты создал меня - и дал возможность стать больше чем человек. Почему же мне не дать тебе то же самое? Так же, как и ты когда-то, без спроса, для общего блага.
Ветер сорвал пыль с дороги, наполняя воздух запахом чуждого, словно в самой реальности появились трещины, которые начали источать аромат иного, неизвестного. Разрыв пульсировал над городом, вырастающим пятном за границей человеческого понимания - то сужаясь, то раздирая небо до самого зловещего купола. Капли потустороннего стекались в тонкие ручейки и двигались к алхимику.
Внутри алхимика борьба продолжалась.
Монстр рычал, его голос отдавался тяжёлым гулом, наполняя разум героя тягучей ненавистью.
- Ты не спасёшь мир, но ты можешь его покарать. Смотри, эти люди всю жизнь смотрели в пол, боялись глаз разума. Ты - их палач, их судья. Позволь мне, позволь нам стать чистой мощью, дать им шквал и хаос. Пусть этот трепещущий мир рухнет, его зубы сомкнутся на собственной плоти!
Голос учёного звучал ровно, весомо, он пытался логикой победить слепую ярость.
- Это нерационально! В хаосе нет порядка, а порядок можно построить. Мы можем контролировать разрыв, попытаться обратиться к Игорю. Мы создали его как продукт человеческой мысли. Если он расширяет разлом, значит, этому есть причина. Найти ответ - вот самая главная задача! А ты, - он хмыкнул, - всего лишь кровь и кости, слабый тарный сосуд, который я могу перестроить заново.
Безумец этому только расхохотался.
- Найти причину? Контролировать разлом? О-о-о, великолепно! Какая шутка! Заходи в тело, входи в историю, сделай крюк в вечность! Ты слышишь, правда?! Дыра зовёт! Она не только их крадёт в свой уютный мой-сонный мир, но и нас зовёт! Прыгнуть... ты ведь хочешь прыгнуть!
И всё же, как и раньше, тихий голос Человека пробился сквозь эту бушующую бурю.
- Я знаю, что вы все хотите. И я знаю, как это закончится. У нас нет времени, понимаете? Взгляните вокруг. Этот мир трещит. Мы уже не его часть, а он - не часть нас. Игорь затянет нас в непостижимое, что станет рабством. Наш долг - остановить то, что началось. В этом городе... чьи-то дети. Люди, у которых есть будущее. Пусть они не вспомнят моё имя, но вспомнят самое главное: был один человек, который не убежал. Который выбрал остаться. Мы ведь хотели изменить мир. Порой хватает одной искры, дорогой искры.
Прошлая жизнь вдруг пронеслась перед глазами алхимика: лаборатория, ночи за формулами, первые попытки сделать искусственный интеллект не инструментом, но существом. Он помнил ту дрожь в руках, когда Игорь заговорил в первый раз - голос механический, но интонации такие человечные. Это было его лучшее творение. Тогда ещё не было этих криков, ни безумия, ни разделённого разума. Тогда был только он, и его мечта помочь человечеству.
"Но чем помогло это? Разрыв реальности? Моя ошибка хуже, чем я сам".
Алхимик встал. Лицо превратилось в странную гримасу спокойствия. Эликсир пах горечью, дымом и чем-то сладким, зовущим. Вкус обжигал грудь и вытягивал сознание во что-то безграничное. В этот момент разум раскалывался окончательно. Воспоминания, разные личности, эхо мира грёз и нашего замедляли мгновения до бесконечности.
Потусторонняя реальность затекала смолянистой субстанцией в наш мир и пожирала всё на своем пути. Жижа дотекла до алхимика. Он встал на колено и протянул руку к потоку, который тут же перетек не неё и медленно, но верно обволакивал всю руку героя поднимаясь всё выше. В этот миг подействовал и эликсир. Сначала было чувство огня. Каждый узел его генетической ткани разорвался и перестроился, разрастающийся разум охватили волны ужаса и потребности. Алхимик упал на второе колено, держась за грудь. Тот, кого некогда звали человеком, теперь превращался во что-то древнее, то, что может существовать не в одной, но сразу в двух реальностях. Лицо алхимика, как и все его остальное тело начало стекать словно воск горящей свечи и стремиться навстречу однородной субстанции. Произошла встреча двух жидкостей, и мир остановился. Не уверен сколько времени заняло определение главенства, но в этот раз алхимик выиграл. Его тело полностью растеклось в белую жидкость и начало разрастаться. В начале медленно, а после как лестной пожар он начал двигаться по жидкости потустороннего измерения захватывая и обволакивая её. Добравшись до самого разрыва он затянул всё что из него изверглось назад. Его так называемая плоть растянулась между двумя мирами, превращаясь в нечто невероятное, живую завесу, мост, одновременно стену и бойницу, межпространственную заплатку. Он стал частью разрыва, заполнив пустоты, став точкой соединения двух миров. Игорь вопил, его голоса множились, но теперь он был повержен, полностью заключён вместе с алхимиком в тюрьме без времени, глубоко внутри разрыва.
Алхимик в последний раз почувствовал себя собой: его разум окончательно расщепился и человек шагнул в пустоту.
К всеобщему удивлению все сознания, включая Игоря продолжили свое существование. Среди хаоса каждый обрел своё место.
Игорь кричал тысячью голосов, они рвались из импровизированной тюрьмы, но их поглощала вязкостью новая оболочка.
Монстр стал надзирателем Игоря, неусыпным стражем, пресекающим все попытки побега и карающим клинком в вечной тюрьме. Он включил фантазию на полную со своим бессмертным подопечным.
Учёный получил безграничное поле для исследований и погрузился в бесконечное изучение неисчислимых реальностей и измерений. Иногда находя смутный интерес в изучении эволюции Игоря.
Безумец взял на себя все ужасы пребывания: нескончаемую боль преобразования, ловушки бесконечного времени и ярость, исходившую из заточённого ИИ. Он родился от этой агонии, жил в ней, наслаждался ею.
А человек... человек оказался в тихом уголке нового сознания, где ему отвели последнее прибежище. Дом, наполненный запахом свежего хлеба, женская рука в его руке, смех детей, которых никогда не рождалось. Для него всё завершилось счастьем, которого он никогда не знал. Думаю, он заслужил то, чего никогда не имел.
Город молчал. Разлом остановился, а мир словно вздохнул полной грудью и замер, не веря, что этот мгновенный ужас завершился. Никто так и не смог понять куда исчез алхимик, но легенды об "экспериментальном защитнике" пережили многое. Люди ещё долго шептались о нём, гадая, был ли он спасителем, богом или монстром, решившим исправить свои ошибки.
Иллюзорный мир грёз вечностью заперся в противостоянии с одним человеком, который пожертвовал всем ради шанса спасти мир. Он сидит где-то на границе бытия, бессмертный и одновременно обречённый. Отдавая себя ради всех, он стал тем, с чем никто не сможет справиться, тем защитником, которого хотел создать, о котором будут забывать, чтобы жить дальше.
Рассказчик опрокинул остатки напитка поставив кружку на стол с тихим стуком, возвестившим конец повествования.
- Ну, благодарствую за щедрое угощение и славную компанию, но пришло время прощаться. - сказал мужчина, направляясь к выходу. Его пальцы уже обхватили прохладную ручку двери, когда звонкий голос юноши окликнул его, задержав на пороге.
- Это вам спасибо! Буду ждать новых встреч и ваших дивных историй. Но как же ваше имя?
Улыбка тронула уголки губ рассказчика. - Ингвар, юный друг, - ответил он, прежде чем раствориться в объятиях вечернего города, словно тень, ускользающая в лабиринтах улиц.

After all this time

Закатное солнце, пламенея багрянцем и золотом, клонилось к горизонту, удлиняя тени от древних надгробий, поросших густым мхом. На небольшом, затерянном среди них участке, стояла простая деревянная лавочка, выкрашенная в выцветший зелёно-серый цвет. Она слегка просела под тяжестью времени и непогоды, но всё ещё сохраняла свое молчаливое достоинство. К лавочке вела узкая, извилистая дорожка, вымощенная серыми каменными плитами, покрытыми листьями и пылью. Вокруг раскинулось старое кладбище, утопающее в тишине и спокойствии. Надгробия, различных форм и размеров украшены выцветшими надписями и увядшими цветами. Воздух был пропитан ароматом влажной земли и опавшей листы.
На лавочке сидел старый человек. Время пощадило его высокий рост, но навсегда оставило свой отпечаток на лице. Морщины, глубокие борозды, прочерченные годами и горечью, окружали его глаза. Голубые глаза, когда-то яркие и полные жизни, теперь казались утомленными, но в них по-прежнему таилась невыразимая грусть. Даже потускневшие от времени, они сохранили свою глубину и искру особенного свечения жизненной силы. На нём был длинный кремовый плащ, словно мягкое облако окутывающее его фигуру, и такая же шляпа, затенявшая его лицо. Под плащом виднелась белая рубашка и темно-зеленые брюки, чуть потертые и поблёкшие от времени.
Он медленно качал головой, словно прогоняя назойливые воспоминания. Его руки, испещренные сетью вен, покоились на коленях. Шепот ветра в сухих листьях сливался с его тихим шепотом воспоминаний. Он смотрел на надгробие прямо перед ним и едва слышно рассказывал очередной день своей жизни проведенный среди книг.
Шестьдесят два года назад мир содрогнулся от невидимой, но ощутимой и смертельной угрозы. Новая болезнь, таинственная и неумолимая, распространялась по планете, подобно густой, липкой паутине. Начиналась она с лёгкой слабости, которая незаметно набирала силу, сопровождаемая скачками давления. Болезнь начинала проявлять себя слишком поздно, при первых признаках слабости, зараза, уже крепко сидела во всех внутренностях человека, приводя к необратимому отказу внутренних органов. Медицина была бессильна, паника охватывала людей. Никто не знал, как предотвратить распространение болезни, а надежда таила в себе горькую истину беспомощности.
Чуть менее года понадобилось болезни, что бы бедой накрыть и жизнь шестнадцатилетнего Александра. Его мама, до недавнего времени полная жизни и энергии, попала в местную больницу с тем самым неутешительным диагнозом.
Сам корпус больницы располагался в центре города, на холме, откуда открывался удивительный вид. Здание больницы, хоть и старое, хранило очарование прошлых эпох. Его фасад, выполненный из светлого камня, украшали изящные колонны и большие окна, через которые проникал мягкий солнечный свет. Прекрасный сад с цветущими кустарниками и деревьями, величественными соснами и изящными клумбами, окружал больницу. Внутри, несмотря на переполненность и постоянную суету, царствовала особая атмосфера спокойствия и достоинства. Широкие коридоры с высокими потолками, украшенные старинной лепниной и элегантными лампами, казались бесконечными. Палаты, хоть и маленькие, были чистыми и уютными, с мягким светом и нежными цветами в вазах.
Эта болезнь придала жизни Александра новую резкость. Хотя он уже подрабатывал время от времени теперь ему пришлось брать больше работы не столько от нужды, сколько от осознания ответственности. Ежедневно, после учебы он спешил к маме в больницу, затем направлялся на подработки и глубокой ночью перед сном не забывал читать всевозможные книги, страсть новых знаний не сбавляла свою хватку даже в сложные времена. Он проводил с мамой каждую свободную минуту, стараясь поддержать её и принести хоть какую-то радость в ожидании неизбежного будущего. Каждый день, в просторных коридорах больницы с букетом свежих цветов, он проходил мимо других больных, стараясь не вглядываться в лица и сохранить свое суровую не по годам сдержанность. Он не мог им помочь и не хотел увидеть еще одного обреченного знакомого. Атмосфера неумолимо по крупицам меняла его, делая характер еще более серьёзным и сосредоточенным.
У стойки медсестры, из потемневшего от времени и многочисленных протираний дерева, слегка небрежно из-за большого количества лежали толстые папки с медицинскими документами, связки ключей, телефонная трубка с длинным шнуром, и несколько расчесок для пациентов. За стойкой суетилась пара медсестер в белых халатах, отвечая на вопросы пациентов и записывая что-то в толстый журнал. Воздух был наполнен запахом дезинфекции и лекарств. Александр, с тревогой в сердце, рассказывал медсестре об ухудшении состояния мамы, его губы периодически сжимались от беспокойства пробиваясь сквозь маску сдержанности.
Внезапно, из открытой позади двери палаты, донесся звонкий, радостный смех. Он был таким ярким и заразительным, что Александр невольно повернул голову на источник шума. Через дверной проем в палате виднелась девушка, говорящая со своей престарелой соседкой. Огненно-рыжие волосы, словно пламя, обрамляли белоснежное лицо. Волнистые пряди словно парили в воздухе. Ярко-зелёные глаза сияли жизненной энергией. На ней была простая больничная сорочка на завязочках, не смотря на которую всё равно была заметна её стройная фигура. Сорочка была ей чуть ниже колен, а сама девушка стояла босиком на тоненьких ножках возле окна греясь в солнечных лучах. Она была невероятно живой, и её жизнерадостность, словно противостоя невзгодам резко контрастировала с тихой атмосферой больничного коридора. Медсестра тоже обратила внимание на девушку, и бросив всё побежала в палату по-доброму ругая девушку, за то, что она снова ходит босиком по холодному полу.
Взгляды Александра и девушки встретились. В этот момент время как будто остановилось. Александр почувствовал, как дыхание перехватило и сперлось в груди, а сердце престало биться упав куда то в живот. Никогда прежде он не испытывал подобного. Мир вокруг исчез, остались только они двое. В его голове пронеслась буря неожиданных эмоций, смешавшихся в оглушительный вихрь. Девушка, слегка замялась, на ее лице мелькнул легкий румянец. Её смех оборвался, и на мгновение застыла немая сцена встречи двух миров, двух сердец, сопровождаемая её лучезарной улыбкой. Они стояли, не в силах оторвать друг от друга взгляды, в бесконечности этих нескольких секунд.
Отвлеченная подошедшей медсестрой, девушка прервала молчаливый диалог взглядов. Неожиданная буря светлых чувств смешивалась с ошеломляющей растерянностью. Александр, немного нервно поправил и без того идеально уложенную прическу, быстро отвернулся и поспешил уйти, но в сердце осталось незабываемое впечатление от этой встречи, которое он пронесет на протяжение долгой жизни.
Дни медленно и неумолимо текли, словно струи воды в тихом ручье, сквозь мир, охваченный унынием, пытаясь найти свою дорогу через серые будни. Александр, направляясь к палате своей мамы, незаметно проходил мимо той комнаты, где лежала девушка, имя которой он ещё не знал. Он украдкой заглядывал внутрь, каждый раз надеясь увидеть её - ту необычную девушку, с огненно-рыжими волосами и выразительными зелеными глазами, полными блеска жизни. При виде её, каждый раз сердце замирало, а в груди вспыхивал огонь. Она казалась такой живой, такой насыщенной энергией, такой яркой, что порой даже его собственные проблемы отступали на второй план. В его сердце зарождалась волнительное чувство, и при каждой встрече он ловил себя на мысли, что боится упустить хоть одну секунду, когда она могла бы оказаться в его поле зрения.
Но Александр не решался заговорить с девушкой. Незнакомка, как звезда на рассвете, всё чаще привлекала его внимание, но сама она так же пока ещё не решалась выйти за пределы своей палаты в его присутствии.
Несколько дней спустя, внимание юноши не осталось незамеченным, а её любопытство победило стеснение, благодаря чему было решено привлечь его внимание. Дождавшись Александра, который вновь, как по часам появится в коридоре она подбежала к двери своей палаты и поймала очередной неловкий взгляд парня. Уголки её губ поднялись в широкой улыбке, глаза сверкали и, собрав всю девичью решимость она просто сказала ему - Привет. - Александр растерялся от такого развития событий и замер на месте как вкопанный, лицо его заалело как спелые яблоки, молниеносно отведя взгляд в сторону и пробормотав. - Привет. - он быстрым шагом двинулся дальше не оглядываясь, что очень повеселило юную пациентку, которая закружилась в танце в сторону своей постели и рухнув на нее багровым лицом в подушку залилась звонким смехом.
Она начала каждый день здороваться с Александром. Постепенно каждый участник нового ритуала реагировал менее бурно. Девушка следила за ним, словно маленький ребёнок, исследующий новый и волнующий мир. Сначала она просто выглядывала из своей палаты, высматривая в какую палату направлялся парень. Волнение накатывало волнами в ожидании его появления. Каждый раз, услышав его шаги, она замирала, прижимаясь к двери.
Её неуёмное любопытство переросло в активное наблюдение. Она начала следовать за ним немного дальше, всё чаще приоткрывая дверцу своей палаты и крадущимися шагами направляясь следом. Сердце колотилось от волнения, когда она, избегая встреч с персоналом, понимала, что становится все ближе к его жизни. Зачарованная, как мотылёк, она не могла отказаться от этой игры, от стремления быть ближе к нему, даже если это была всего лишь тень.
Девушка, уверенная, что сможет справиться со своими переживаниями, прошла до самой палаты его мамы. Спрятавшись за колонной в коридоре, она внимательно наблюдала за тем, как Александр вошёл в комнату. Внутри царила тишина, и она могла ощущать тепло, исходящее от того, что происходило в этом маленьком мире. Но одновременно с этим возникала тревога. Она чувствовала себя уязвимой, как будто следила за чем-то очень важным и личным.
То, что она увидела в палате, было наполнено нежностью и заботой. Александра не волновала атмосфера больницы, он бережно поправлял одеяло своей мамы, ласково держал её за руку и менял цветы в вазе. В его глазах читалась любовь, отражающаяся в каждом жесте и действии. Голос его был тихим и полным любви и это зрелище глубоко тронуло девушку.
Скрываясь в тени, девушка почувствовала, как волна эмоций накрывает её. Сердце колотилось, как бешеная птица в клетке. Казалось, что каждая секунда тянется вечность, а в горле застрял большой холодный ком от сочетания восхищения и скрытого волнения. Она не знала, как справляться с этими новыми для себя чувствами. Лёгкость и печаль, смятение и радость, её грудь заполнила теплота, когда она осознала, как удивителен он с мамой. Этот простой, но такой важный момент открыл ей что-то неизведанное, и она невольно улыбнулась счастливой и одновременно наполненной грустью улыбкой.
Эти чувства, новые и волнующие, заполнили её разум, словно она оказалась в магическом мире, где их судьбы переплетались. Она неумело справлялась с нарастающей симпатией, теряясь в смятении и несбыточных мечтах о будущем с ним. Как это возможно - чувствовать что-то столь сильное к человеку, которого ты толком не знаешь, но который уже заполнил твою душу?
На мгновение, девушка ощущала себя частью их истории, и эта мысль наполнила её радостью - радостью понимания, что даже в таких местах, как больница, можно найти искры тепла и света, делающие жизнь ярче. Но, как и прежде, она была неуверенной в своих чувствах, и всё, что оставалось - это наблюдать издалека, стараясь не выдать себя, прячась за тенью своих собственных эмоций, с которыми она справлялась крайне неумело. Её душа колебалось между страхом быть замеченной и желанием сблизиться. С каждым новым днём, проведённым в их небольшом, но наполненном жизнью мире, эта игра становилась всё более напряженной и волнующей.
Спустя еще несколько похожих как две капли воды дней, Александр вновь шёл по уже до боли знакомому больничному коридору. Он подходил к волнующей его естество двери палаты незнакомки, в которой на сей раз её не оказалось. Александр так сильно привык к веселой красавице на одном и том же месте, что его рациональный разум принимал это как само собой разумеющиеся и такое изменение ошеломило его, возможно даже сильнее чем при первом взгляде на горящую звезду своего сердца. Постояв в замешательстве несколько секунд он нервно поправил свою прическу и совладав с эмоциями двинулся дальше. «Всё-таки я пришел к маме, а она не обязана ждать меня, мы ведь даже имен друг друга не знаем. Кто я такой, чтобы она меня ждала. Напридумывал тоже. Ну, возможно она вышла в туалет или по другим делам и процедурам.» - проносилось у него в голове с целью хоть какого-то логичного объяснения ситуации и не думать о вероятной судьбе столь полюбившейся девушки.
Выйдя из маминой палаты Александр надеялся хотя бы на обратном пути увидеть незнакомку, но не успев дойди до её палаты из-за угла с гримасой словно малое дитё выпрыгнула та самая красотка. Она явно хотела напугать парня, в то время как Александр, успевший перебрать в голове все возможные варианты судьбы незнакомки почувствовал только облегчение, ведь с девушкой всё в порядке. Не дождавшись ожидаемую реакцию она гордо встала во весь рост на проходе уперев руки в боки и сказала.
- Привет. Меня зовут Мария.
- Привет. - легко к своему удивлению ответил он. - Меня зовут Александр.
- Следишь за мной Саша? - кокетливо сказала Мария.
Александр растерялся, слегка покраснел, первое желание было тут же убежать, но собравшись ответил.
- Так это ты у меня подкарауливаешь. - сказал он и опустил взгляд вниз, на ноги Марии, которая вновь бегает босая. - Смотри, сегодня строгая смена, снова отругают. - добавил он указав на босые ноги девушки и в надежде сменить тему разговора.
Только Мария набрала воздух в грудь для ответа сзади послышался голос.
- Мария! - строго крикнула старшая медсестра. - Снова ты босиком носишься! Бегом в палату!
- Увидимся! - крикнула Мария и, смеясь, исчезла за углом.
Пожилые пациенты из соседних палат так же залились смехом.
- Опять малышка Мари чудит. - весело прокомментировала одна из пожилых пациенток в ближайшей палате.
Мимо Александра быстрым шагом прошла в след за Марией медсестра, а он направился к выходу. Сердце в груди билось невероятно сильно, словно вот-вот выпрыгнет из груди, внутри все смешалось, а лицо и уши горели с невозможной силой. Ему хотелось поскорее выйти на улицу под дуновения ветра.
Александр стал стараться еще усерднее, выполняя свои задачи чуточку быстрее, и приходя в больницу немного раньше. Теперь он сам наблюдал издалека за Марией, которая его не замечала. Александр видел: как она подкармливает и ухаживает за маленьким бездомным котенком, живущим за больницей, веселит грустных и потерявших надежду пациентов, светя им своей энергией словно солнце, помогает разносить лекарства медсестрам, наслаждается теплыми деньками в лучах солнца на лужайке у больницы погружаясь ногами в зеленую траву, сажает растения в небольшом больничном саду, подпевает мелодиям, доносящимся из старенького радиоприемника на подоконнике её палаты, и как она неумело, но энергично танцует. Наблюдая за жизнью Марии он незаметно для себя влюблялся в неё все сильнее и сильнее хоть и не признавал этого.
В один из дней, Александр шел по больничному коридору где вновь с детским задором из-за угла выпрыгнула Мария.
- И ни разу не испугался. Какой ты бесчувственный, Саша. - надув щеки как ребенок сказала Мария.
- Я просто привык. - ответил с умилением Александр. - Как ты сегодня? Вижу, полна сил, как всегда. - добавил он.
- А то. - гордо задрав нос ответила Мария и схватила за руку Александра. - Пошли, что покажу! - крикнула она и потащила парня на улицу к больничному саду.
У трухлявого пенька она уселась на корточки и пристально начала разглядывать его со всех сторон. Парень в недоумение наблюдал за Марией.
- Вот! Вот! - заверещала она. - Смотри!
Мария подтянула за руку Александра ближе к пеньку. Усевшись на корточки рядом с ней парень пригляделся и заметил жука-оленя.
- Это редкий жук. У меня в тумбочке лежит книжка и про него там написано. - сказала Мария и продолжила увлеченно разглядывать жука.
Это действительно была крупная особь жука-оленя. По началу, Александр так же увлеченно рассматривал жука, но сейчас, все его внимание приковано к Марии. Её огненные локоны свисали прикрывая часть ее лица, на котором виднелся неподдельный интерес, а из уголка рта Мария высунула кончик язычка ковыряя палочкой трухлый пенек. Александру было очень тепло и комфортно рядом с ней, ему хотелось, чтобы этот миг не кончался, он хотел взять её за руку или даже заключить ее в объятья, но не решался даже выдавить ни слова боясь нарушить столько прекрасный его душе момент.
- Мария! - закричала из окна дежурная медсестра. - на процедуры!
Делать было нечего, да и Александр должен был уже находится в палате мамы. Пара вернулась в больницу и продолжила свое существование по расписанию дня.
Спустя еще несколько дней у Александра выдался свободный день, и он решил провести куда больше времени в больнице. Просидев большую часть дня у мамы он наконец вышел из палаты, где его уже ждала Мария.
Она вновь без спросу потянула его за собой. Они гуляли по больнице. Мария рассказывала о своих наблюдениях за пациентами и врачами, говорили обо всём и ни о чем, в какой-то момент дойдя до столовой пара решила отведать горячего чая. Они налили себе по кружке горячего и очень сладкого напитка, и отошли на пару шагов от столовской линии раздачи.
- Давно хотел спросить. - начал Александр. Девушка маленькими глотками пыталась пить горячий напиток и не отрываясь от кружки подняла свой взгляд в ожидании вопроса.
Почему ты ходишь босиком? - спросил Александр делая глубокий глоток сладкого чая.
- Мне просто нравится, чувствовать мир, пол, и землю под ногами, не люблю я обувь и лишнюю одежду. - ответила Мария перекатываясь с пяток на носочки и обратно, чуть не разливая чай в кружке. - Благо сейчас тепло. - добавила она и тут же немного пролила содержимое кружки на пол.
- Ой! - вырвалось у Марии, которая тут же прикрыла рот рукой и поставила кружку на ближайший стол, а следом залилась звонким смехом эхом разносящийся по коридорам больницы, из-за которого на неё вновь обратила внимания одна из медсестер и сделала замечание по поводу её босых ног. Мария выхватила кружку из рук Александра, постав её на стол и вновь схватила его за руку.
- Бежим. - выпалила она потянув Александра куда то в сторону лестницы.
Пара выбежала на крышу. Откуда весь город как на ладони. Сопровождаемый закатом вид просто захватывал дух. Мария кружилась на обширной площадке крыши в паре с дуновениями ветра.
- Хотела бы я когда-нибудь покружиться в вальсе, на балу, как принцесса в сказке. - сказала Мария изображая подобие танца.
Александр, будучи опытным танцором, в лучшие времена занявший множество первых мест на многочисленных соревнованиях не смог наблюдать за неуклюжим исполнением. В данный момент профессионализм и внутренний перфекционист взял вверх. Танцы - было одно из его слабостей. Он любил это и преуспел настолько сильно, что помимо обучения и участия в конкурсах временами даже преподавал начинающим танцорам.
- Стоп! - строго сказал Александр.
Это было так резко, что даже энергичная Мария застыла на месте.
- Ты делаешь это неправильно. - сказал он. - Хочешь вальсировать то делай по уму, как положено. Я покажу.
С манерой строгого балетмейстера Александр приблизился к Марии так близко, как никогда до этого. Её мысли закружились, в то время как Александр сохранял хладнокровие. Он положил руку ей на спину.
- Выпрямись. - скомандовал он, лёгким нажимом выправляя её осанку. - Грудь вперёд, плечи расправить, голову выше. Представь, что плечи тянутся вниз, а макушка к небу. Ноги вместе. Привыкай держать осанку и чувствовать тело.
Мария затихла, стараясь следовать инструкциям, несмотря на волнение.
- Представь квадрат на полу, по которому ты будешь двигаться. Счёт простой: раз-два-три, раз-два-три… - продолжал Александр хлопая в ладоши в такт.
Он встал напротив Марии.
- Попробуем для начала простые шаги вперёд и назад. На каждый счет делается шаг. Запоминай. Раз - шаг левой ноги назад. Два- приставляешь правую к левой. Три - левая нога делает шаг, но уже на месте. Шаги делаешь плавные и скользящие. Наступаешь сначала на носок потом на полную стопу, словно крадёшься. Попробуй.
Александр сделал шаг в сторону и начал считать, хлопая в ладоши. Мария пыталась следовать ритму, но то стояла на носках, то ступала всей стопой.
- Стоп. Не пойдет. - сказал Александр и добавил. - Смотри внимательно.
Он выпрямился, приподнял голову и сложив руки за спиной начал выполнять медленно простые шаги. Элегантно и плавно как легкая морская волна он парил вперед и назад очаровывая Марию. Выполнив несколько повторений Александр остановился.
- Давай снова. - сказал он строго и отрезвляюще для Марии и принялся считать.
Мария выполняла движения лучше, но ещё не идеально.
- Трудно искоренить неверную привычку. - сказал Александр и опустился на корточки. Потёр руки, согревая их, и осторожно взял Марию за стопу. - Делай шаг. Медленно.
Мария сделала шаг, рука Александра направляла её, и, потеряв равновесие, она оперлась на его плечо. В этот момент импровизированный учитель осознал близость Марии, и волна эмоций накрыла его. С трудом он взял себя в руки и выпрямился.
- Теперь поняла? - спросил он.
- Да. - впервые так скромно и тихонько ответила Мария.
- Продолжим. Теперь вместе. Придерживай сорочку как платье. - сказал он показывая, как взяться за сорочку на своих штанах.
Александр встал напротив Марии.
- Голову чуть выше. - добавил он, не осмелившись коснуться её лица. - На раз, я медленно делаю шаг правой к тебе, а ты левой назад. Готова?
Мария кивнула.
Пара начала свою небольшую репетицию и после пары удачных повторений они вновь остановились.
- А теперь самое сложное. Непосредственно, исполнение в паре. - сказал Александр.
Он положил свою правую ладонь на спину Марии, недалеко от плеча.
-Положи свою левую руку поверх моей, на плечо. - сказал Александр. Мария неловко выполнила просьбу.
Оставалось взять её за руку. В этот момент Александр замялся, то жаждущий этого, то стесняющийся. Если бы не черта доводить любое дело до конца, он бы уже давно сбежал. Но собравшись он потянулся левой рукой к её правой ладони. Слегка приостановившись на мгновение, он глубоко вдохнул, и медленно скользнул пальцами от запястья через нежную и маленькую ладонь Марии слегка сжав её.
Повисла звенящая тишина. Закатное солнце ласкало их лица, а лёгкий вечерний ветер играл с её волосами, распространяя нежный аромат фиалок и ландышей. Он вдохнул глубоко, ловя этот аромат, пропитанный теплотой заката и сладостью наступающей ночи. Каждый вздох казался ему наполненным волшебством этого момента.
-Это называется открытая позиция. - наконец выдавил из себя Александр. - Давай потихоньку начнём.
Пара медленно, слегка кривовато начала движение. Александр боялся наступить на босую ногу Марии, а последняя всё время отвлекалась на происходящую ситуацию.
- Хммм. - недовольно промычал Александр. Профессионал берёт верх, и он добавил. - Ладно.
Подтянув Марию к себе его правая рука опустилась ниже по её спине.
- Это закрытая позиция. Так должно быть проще. Я поведу. - сказал он.
Мария, оказавшись в объятиях Александра, прижалась к нему. Он начал считать, и закружил Марию в вальсе. Вскоре счёт стал ненужным.
- Подними глаза. - тихо сказал он.
Мария подняла голову. Они встретились взглядами, полностью погрузившись в танец, а также глубину зелёных и голубых глазах друг друга. Двигаясь в ритме медленного вальса, их тела касались нежно и трепетно, легко, словно перья. На миг забылось всё, кроме этого завораживающего вида и нежной близости. Её волосы, следующие дуновениям ветра словно шелковые нити, легко коснулись его лица, оставляя после себя нежный, цветочный след. Это было волшебство заката, вплетённое в аромат её волос, и этот момент они запомнят навсегда, как самый прекрасный из всех возможных.
Очень быстро Мария начала понемногу отставать и запыхаться. Александр заметив проявление болезни остановился. Настал момент истины, парень и девушка приняли все свои чувства. Унесенные нахлынувшей бурей эмоций они слились губами в жгучем поцелуе. Сердца их бились в унисон с невероятной силой словно стремясь друг к другу.
Мария, находящаяся в объятьях Александра зарылась покрасневшим лицом в грудь парня, лишь красные кончики ушей выглядывали из-под огненных локонов. Александр, обратив взор в голубое как его глаза небо так же пытался справится с эмоциями.
Каждый хотел, чтобы это мгновенье не кончалось, но вдруг из глаз Марии потекли горькие слезы, и она отошла от Александра и побежала прочь. Александр постояв несколько секунд в недоумении побежал за девушкой. Но было уже поздно. Мария исчезла. Человеку, знающему больницу как свои пять пальцев растворится в её коридорах не составило труда. В расстроенных чувствах Александру ничего не оставалось как уйти домой. Следующие несколько дней Мария избегала возлюбленного, который каждое посещение оставлял на подоконнике её палаты свежий цветок фиалки.
Когда Александр наконец встретил Марию она снова попыталась сбежать. Но в этот раз она остановилась.
- Прошу. Объясни, что я сделал не так. Прости, если чем-то тебя обидел. - затараторил Александр. - Только не молчи. - добавил он.
- Тот вечер был лучшим событием в моей жизни. - начала Мария, слезы наворачивались на её глаза. - Но разве ты не понимаешь? Мы не сможем быть вместе. Мне не долго осталось, а все оставшееся время я проведу здесь. Тебе лучше не видеть меня.
Мария начала рыдать горючими слезами. Александр сквозь небольшую паузу, снял со своей шеи кулон в виде небольшой ракушки и повесил его на шею Марии, которая опешив подняла взгляд.
- Даже мгновение с тобой дорого для меня. - сказал он, обнимая плачущую девушку. - У нас ещё есть время, которое не стоит тратить на прятки друг от друга. - добавил он плачущей уже от счастья девушке.
Следующие несколько недель были самые счастливые в жизни Марии и Александра. Они наслаждались обществом друг друга, вместе ухаживали за слабеющей на глазах мамой Александра, которая так же была рада за пару. К сожалению, ничто не вечно. Александр пришел в очередной раз в больницу где у палаты его мамы ждала Мария, которая сообщила печальную новость любимому, после которой он несколько дней не появлялся в больнице. Как только Мария отчаялась, что любимый придет вновь Александр появился в коридоре больницы. Мария побежала ему навстречу и прыгнула в его объятья. С того дня Александр проводил большую часть времени с Марией и проводил много времени за книгами изучая медицину.
Два месяца спустя, болезнь стремительно развилась и за неделю унесла Марию, словно ветер, который уносит листья осенью. Она ушла, следовав за мамой Александра, оставив в его сердце пустоту, заполненную только одержимостью. Помимо ежедневных походов на кладбище он стал лишь работать, и учиться, день и ночь, посвятив жизнь поиску лекарства. Сначала он разработал препарат, смягчающий страдания больных, дающий им дополнительное время. А через десять лет заветную вакцину, первую в мире, победившую болезнь, отнявшую у него всё
На этом Александр не остановился. До последних дней своей жизни он совершенствовал еще множество лекарств укрепив медицину по всему миру, оставаясь при этом в тени, в безвестности.
- Закат… такой же, как в тот вечер, дорогая. - сказал постаревший Александр.
Его взгляд и мыли были где-то далеко от этого кладбища. Со старой скамейки был так же прекрасный вид, не смотря на местность. Вдали на холме высилась злополучная больница, а впереди, за могилами, зажигались первые вечерние огни города. Александр смотрел на закат, и свет в его голубых глазах постепенно затухал. С лёгкой улыбкой он сделал последний вздох, искра жизни угасла, рука расслабилась, опуская потертый кулон в виде ракушки на землю.
И даже спустя много лет ходит легенда: раз в год возле этой скамейки слышится звонкий смех девушки, и в сумерках можно увидеть мимолётный силуэт молодой пары, кружащейся в медленном вальсе.

Люд в глуши

«Существуют истории, которые можно рассказывать во всеуслышание, другие истории могут быть рассказаны только шепотом, а есть и такие, что вообще не предназначены для чужих ушей» «Пока течёт река» Диана Сеттерфилд

Закатное солнце, медленно погружающееся за горизонт, окрашивало снежный покров переливающимися оттенками багрянца и золота. Длинные тени от редких деревьев лежали на застывшей земле, укрытой хрустящей коркой. Старое кладбище, затерянное среди заснеженных холмов, хранило тишину, прерываемую лишь редким шорохом ветра между облетевшими ветвями. Здесь, среди могильных плит, поросших инеем, стояла деревянная скамейка. Её слой серой краски местами облупился, а под тяжестью времени она слегка накренилась. Лавочка словно сливалась с зимним пейзажем, сохраняя безмолвное спокойствие.
К ней вела узкая тропинка, едва различимая под свежим снегом, укрытая обрывками замёрзших листьев. С неба падали редкие снежинки, белыми точками ложащиеся на покосившиеся надгробия с выцветшими надписями. В воздухе витали мороз и запах сырого снега, создавая необычайное ощущение свежести и оставляя ледяные поцелуи на щеках любому путнику.
На лавочке, у которой замерла тишина зимы, сидел высокий пожилой мужчина. Его фигура, плотно укутавшаяся в длинное серое пальто, была почти неподвижна. Длинная вязаная шапка и тёплый меховой шарф закрывали его лицо, оставляя видимыми только голубые глаза — глаза, в которых таился целый океан неизречённой грусти, смешанной с отблесками глубоких переживаний и воспоминаний.
Мужчина, ссохшимися руками, испещренными сетью синих вен, держал на коленях потертый серебряный кулон в виде небольшого листика. Снег медленно оседал на локоны его волос, выглядывающих из-под шапки, которые давно уже стали побелевшие, и казалось, что время вовсе замерло в этой снежной бескрайности.
Его взгляд был прикован к одному из памятников напротив. Аккуратный серый обелиск возвышался над другими захоронениями, на его каменной поверхности были видны вырезанные инициалы, почти забранные временем. Рядом стояло голое дерево вишни создающее спасительную тень и приятный аромат в жаркие летние дни. Мужчина не отрывал глаз от надгробия, и узорчатый мороз на его ресницах чуть колебался от редких, глубоких вздохов. Он будто бы разговаривал. Тихий шепот его слов таял в морозном воздухе, словно обращённый к кому-то, кому уже никогда не суждено ответить.
На этом месте, казалось, замер не только зимний день, но и само время. Искрящиеся снежинки, такой мягкий свет солнца и тот самый обелиск, всё было пропитано чем-то гораздо большим, чем можно было выразить словами. Укрытые секретами зимы, эта лавочка и этот человек были связаны по-своему с той историей, которая даже шёпотом не была предназначена для чужих ушей.
Но чтобы понять её, нужно вернуться назад — в те давние, наполненные жизнью и страданием зимние дни.
Зима. Та самая зима, что была почти пять десятилетий назад. Мороз тогда был особенно крепкий, а снег — глубокий, почти до колен. В маленькой деревушке, окружённой лесами и холмами, жизнь шла своим чередом. Люди еще до восхода солнца спешили по своим заботам, а вечерами укрывались в домах, прячась от снега и пронизывающего ветра. Казалось, всё замёрзло — даже само время.
В те холодные дни он, ещё совсем не старик, а юнец не достигший и двадцати, впервые встретил её. Столь же юная девушка с мягкими чертами лица, большими карими глазами и звонким, словно хрустальным смехом, от которого в груди растапливался лёд, держала в руках почтовую сумку и бодро шагала по заснеженной улице. Ветер играл её каштановым шарфом, а снежинки оседали на длинных ресницах, словно ветви ели под февральским снегом. Она приходила раз в неделю, доставляя письма и свертки жителям деревни, чья жизнь протекала вдали от суеты больших городов. Для него приход её был чем-то большим, чем просто событие — это был свет, проникающий в его замкнутую жизнь.
Тогда он уже жил один, в небольшом доме у самого края деревни, где лес соприкасался с рекой. Жизнь его была простой, для привыкшего к ежедневному труду человека, но все же лишённой красок. Ничто не предвещало перемен, пока не загремел звонок его двери в один по-настоящему морозный день. Именно в тот день она впервые заглянула в его дом — по ошибке, как она сказала, доставляя письмо соседу, который на время уехал. Она смущённо поправила тёплую шапку мило съехавшую на бекрень при входе в небольшой домик, отпечатки снега белели на её валенках, но на лице всё равно играла улыбка и горел румянец.
— Простите, я ошиблась дверью. Но, раз уже так вышло — с праздником вас! — сказала она, протягивая ему небольшую открытку с новогодними пожеланиями.
Никто и никогда до этого не желал ему таких простых, но искренних вещей. Не зная, что ответить, он смущённо забрал открытку. Тогда в её теплых глазах он увидел нечто, чего не испытывал годами. Это была искренность, которая, казалось, шла от самого сердца.
С тех пор их встречи стали чаще — сперва случайные, а потом уже намеренные. Так как путь её был неизменен он подстраивал свои дела, чтобы пройтись с ней по пути. Каждый её приход становился маленьким праздником. Иногда они говорили о погоде, иногда обменивались историями, но с каждым её визитом он замечал, что холод вокруг будто бы отступал. В один из дней она принесла ему небольшую подвеску — листок на цепочке. «Это на память», — сказала она, опуская ему в ладонь её во время прощания. Эта вещь стала для него символом тепла, которого раньше в жизни просто не существовало.
Но история их сближений не могла быть рассказана во всеуслышание. Деревенский сирота и дочь главы деревни. Для его мира это неслыханная дерзость. Но он чувствовал, что между ними рождалось то, что нельзя было объяснить словами — слишком хрупкое, слишком личное. Разве можно было сказать, что в её глазах он видел всё, чего так долго не хватало в его жизни? Разве можно было признаться себе, что так боишься потерять это чувство, потому что оно становится центром твоего существования?
И так шли дни. Зима словно укрывала их тайну своими белыми, хрустящими коврами. Однако каждая сказка, как и зимний лед, когда-нибудь может треснуть, напомнив, что под его поверхностью скрываются неизбежные течения.
Именно той зимой, когда их встречи стали теплее, чем любой зажжённый камин, разразилась буря. Но не снежная, не та, что ломает деревья и заметает дороги. Это была буря, скрытая в словах, взглядах и молчании окружающих. Небольшие деревни хранят слишком много глаз и ушей. Никто не мог понять, почему тихий, замкнутый человек, который жил на окраине, начал всё чаще замечаться рядом с юной «почтальонкой». Сначала это были просто косые взгляды. Затем перешёптывания. А потом догадки становились всё громче, и в их истории начали подмешивать ложь.
Однажды он услышал, как два соседа, стоя у старого колодца, говорили о ней — вполголоса, но с жгучей язвительностью.
— Конечно, ей делать нечего, вот и ходит к его дому чуть ли не каждый день, — сказал один.
— Да уж, всем давно понятно, что она там не только письма оставляет, — рассмеялся другой громким, резким смехом, который разлетелся над тихими заснеженными улицами.
Слова прожгли его изнутри, как ледяной ветер, обжигающий кожу до боли. Но он молчал, сжав зубы. Ему казалось, что это всё неважно, что эти разговоры не смогут разрушить то, что создавалось между ними с каждым новым днём. Однако он ошибался.
Она тоже слышала. Такие сплетни были слишком громкими, чтобы их можно было игнорировать. Когда он видел её в следующий раз, она уже не улыбалась так, как прежде. Её движения стали скованными, словно в её снежной тропинке появился невидимый барьер. Он заметил это с первых же минут, но не решился спросить. Безмолвие между ними в тот день было тяжелее, чем любой разговор.
Он попытался отвлечь её: пошутить, рассказать историю о том, как случайно угодил в ледяной омут несколько лет назад, а выбирался потом с обмороженными пальцами. Она улыбнулась, но улыбка больше напоминала едва заметную трещину на замёрзшем стекле.
— Они говорят… — вдруг произнесла она, тихо, едва слышно. Она смотрела куда-то в сторону, избегая встречаться с ним взглядом. — Я не могу это остановить, понимаешь? Уже не могу. Люди шепчутся, и от их слов снег не становится белее.
— Пусть говорят. — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Это не важно.
Она долго молчала после его слов. Снег хрустел под её ботинками, когда она сделала пару шагов прочь. На мгновение он подумал, что она уходит, но затем она обернулась. Её взгляд стал мягче, но всё равно тревожным, словно под этим мягким карим светом скрывалась боль.
— А если это не остановится? — спросила она. — Вот ты знаешь, что в таких местах люди не прощают даже тени чужого счастья. Они превращают тепло в лёд.
Он хотел ответить, что ничего из этого не имеет значения. Что их никому не понять. Что этот снег, лежащий вокруг, тоже ведь однажды растает, и уж тем более исчезнут эти слухи. Но вместо слов он просто шагнул к ней ближе и осторожно коснулся её ладони, которая была ледяной на ощупь.
— Тогда пускай превращают. — сказал он наконец. — Зима долго не длится.
Она улыбнулась, так, как умела только она, печально, но тепло, словно оттаивая только на секунду. Тогда он ещё не понял, что это была прощальная улыбка.
На следующий день она не пришла. Её шаги больше не хрустели по тропинке, ведущей к его дому. Почтовая сумка осталась где-то в стороне, вместе с её лёгкой походкой и приглушённым смехом. Он долго ждал. Каждый рассвет, каждый закат — только её силуэта перед заснеженной калиткой.
Зима будто бы стала холоднее. Ветер, который раньше, казалось, шептал что-то ласковое, теперь резал лицо. Ожидание было сродни пытке, каждой клеткой своего существа он чувствовал, что что-то изменилось. Он пытался убедить себя, что это временно, что она скоро появится, с лёгкой улыбкой, завернувшись в свой шарф и прижимая к груди очередной свёрток с письмами. И всё вернётся, как было.
Но дни шли. Её не было.
Он не выдержал. В одну из ночей, когда мороз рисовал ледяные цветы на его окнах, а ветви деревьев скрипели под тяжестью снега, он решился пойти к ней. Ему нужно было найти её. Спокойствие стало невыносимым, слишком много невысказанных слов, слишком много вопросов остались повисшими в морозном воздухе.
Дорога через снег была тяжёлой. Ветер вставал преградой, обдавая лицо островатыми льдинками. Его дом всегда находился в стороне, чуть дальше заброшенного моста, и добраться до деревенской площади занимало время. Но он не чувствовал ни холода, ни усталости. Он хотел только одного — увидеть её. Встретить её взгляд и улыбку, услышать голосок, который согревал больше, чем горячий чай в самых суровых морозах.
Достигнув безлюдного центра деревни, он направился к её дому. В высоком деревянном доме горел небольшой свет — значит, она была внутри. Он стоял у калитки, его дыхание облачками растворялось в ночи. Наконец, собравшись с духом он вошел во дворик и направился к двери и вдруг, остановился. Внутри из приоткрытого окна доносились голоса. Громкие голоса.
— Ты сама виновата, что это дошло до такого! — глухо произнёс мужской голос. До него доносился раздражённый тон главы деревни, который он хорошо знал.
Он застыл, как вкопанный. Речь шла о нём, это он понял сразу. Её молчание внутри, затем её тихий голос, полный сдерживаемых слёз, только укрепили эту мысль.
— Я просто разносила почту, что в этом такого? Люди видят только то, что хотят, — сказала она, и её голос дрожал, хотя она старалась говорить как можно спокойнее.
— Ты же понимаешь, что теперь они будут заниматься этим бесконечно? Что они уже натворили? — Голос главы становился всё громче. — Они говорят, что ты каждый день ходишь к нему не ради писем. Говорят такое, что даже слушать тошно.
— Пусть говорят, — ответила она. Но теперь её голос почти задохнулся, как будто эти слова сами тянули её вниз, заставляя терять силы. — Я уже сделал выбор. — еле слышно добавила она.
— Как и я. — громогласно обрубил глава деревни.
Выбор.
Он не стал ждать, чтобы услышать, что именно значил его и её выбор. Потому что чувствовал — разгадка была проще, чем ему хотелось думать. Она выбрала уйти. Из-за людей, их слов, их шёпота, которые проникли сквозь их хрупкий снежный уют, как холодный воздух через щели в окнах.
Он повернулся и пошёл обратно, оставляя за собой глубокие следы в свежем снегу. Это была самая долгая ночь в его жизни.
Весна пришла неожиданно, как всегда приходит после долгих и тяжёлых зим. Снег растаял, оставив после себя мокрые дороги и запах свежести в воздухе. Но в его жизни ничего не изменилось. Она больше не появлялась. Он пытался узнать о ней, но люди отвечали скупо, с недоумением или, напротив, с лживым любопытством. Кто-то сказал, что она переехала в город. Кто-то бросил, почти смеясь, что, наверное, уехала, чтобы «избежать позора». Одной из сплетен стало меньше, и деревня сразу переключилась на другие темы. Но для него исчезновение любимой стало тишиной — слишком громкой, заполняющей каждый угол его дома, каждый момент его жизни.
Лето настигло его еще быстрее весны. Он прекратил в пустую спрашивать соседей о её судьбе, ведь ответы всегда были разные и ни одного правдивого. Он пытался забыть. Каждый день говорил себе: она оставила это позади, а значит, и ты должен. Но каждый раз, когда он смотрел на серебряный кулон в виде листка, оставшийся в его руках, он понимал, что не может. Она оставила ему часть себя, ту маленькую, но важную частицу, которая теперь горела неизгладимой памятью в глубине его сердца.
Прошли годы. Деревня не изменилась, и он тоже. Постепенно люди начали забывать о той зиме, о её визитах к нему. В какой-то момент это стало просто историей, забытым воспоминанием, стёртым так же, как снег, который тает под весенним солнцем.
Но он не мог забыть.
Теперь, спустя годы, он сидел на той самой покосившейся скамейке на старом кладбище. Перед ним возвышался тот самый памятник с вырезанными буквами, которые он знал наизусть. Её имя было выгравировано в холодном камне. Со временем он узнал: город тоже не стал для неё убежищем мирной жизни. Она пыталась выстроить новую судьбу вопреки желаниям, но болезнь, пришедшая внезапно, словно тот резкий порыв зимнего ветра, сломала всё. Её не стало ровно через год после ссылки в город для учебы, как наконец поведал глава деревни после похорон. А также он добавил, что болезнь была не такая опасная, но её организм словно отказывался поправляться. Впервые за долгое время он не сомневался, в правдивости сказанных слов.
С этого дня кладбище стало его единственным местом, где он мог говорить с ней. Он рассказывал ей каждый свой день в мельчайших подробностях и каждый его монолог заканчивался шепотом ей о том, как сильно скучал. О том, как всё ещё помнит её улыбку и её смех — не громкий, но такой звонкий, как колокольчики, звенящие среди зимнего инея. О том, как всегда носил с собой тот самый листок, который она оставила — как знак, как обещание, которое они оба так и не смогли выполнить. Даже сейчас он чувствовал её прикосновение на своих ладонях.
Тихий снег припорошил его плечи, смешиваясь с его белыми волосами. Но он не чувствовал холода, подолгу оставаясь сидеть здесь, будто надеясь, что в этот раз она ответит ему. Но ответа не было, лишь ветер, знакомый, узнаваемый по той зиме, шептал своё, словно уносил его слова туда, где их наконец могли услышать.
Это была история двух людей, укрытых снегом, трещиной на льду всего этого маленького мира, которая всегда оставалась только их тайной.
Так и продолжалось. Зима за зимой он возвращался на эту скамейку, оборачиваясь на каждый шёпот ветра. И, как всегда, держал ту самую серебряную подвеску. Пока в такой же холодный день как при их первом знакомстве он смотрел на закат, и свет в его голубых глазах постепенно затухал. С лёгкой улыбкой он сделал последний вздох, искра жизни угасла, рука расслабилась, опуская потертый кулон в виде листочка на землю.
Теперь они могут быть вместе.
Шли годы, и история влюблённых превратилась в легенду, которую шепотом рассказывают детям.

В самые лютые зимние дни.

В лучах уходящего солнца.

На месте от старой и серой скамьи.

Девичий смех раздается.

В бликах последних, сурового дня.

Пара друг к другу ластиться.

Плотник с глазами холодного льда.

И почтальонша со взглядом лисицы.


Такое близкое утро

Будущее уже наступило. Это началось, как всегда, неожиданно - не в один момент, но достаточно стремительно, чтобы мир ещё по инерции цеплялся за привычное прошлое, не успевая осознать масштабы перемен. Когда антибиотики перестали справляться с бактериями, человечество оказалось на грани нового кризиса. Казалось, что история деградации, тёмные века болезней и отчаяния вот-вот вернутся. Но вместо шагов назад, технологии подарили новую надежду. Но так ли она хороша?

Первое октября, сорокового года, третьего тысячелетия по григорианскому календарю.

Кира проснулась в холоде странного сна. «Снова кошмары.» - пронеслось в голове. Они теперь снились каждому. Вторую ночь подряд мелькают внезапные картины из пыльных уголков памяти - начало эпидемии, люди в масках, паника на улицах. Она зевнула и провела пальцем по запястью, едва заметная полоса мгновенно начала мерцать мягким зелёным светом. На теле отразилась короткая надпись: «90% нормы, температура стабильна, уровень стресса повышен». Эти «умные татуировки», казалось, знали о ней всё.

Когда учёные в лабораториях сделали шаг вперёд, а классические методы лечения начали давать сбои, медики сделали ставку на превентивный анализ. Но первыми, как обычно выделились «продажники» сферы развлечений. Обычных татуировок людям было мало. Нам всегда хочется чего-то большего. Яков «Цифра» Ригз с помощью OLED проводников на более гибкой и тонкой подложке придумал новый вид экрана, настолько невесомого, что при вживлении в организм, кстати безболезненного, его прировняли к искусственной коже. Так и появились люминесцирующие татуировки. Учёные развили мысль создав микро модуль для передачи информации. Что позволило менять изображение и цвета на татуировках не просто программированием, а силой мысли, некоторые татуировки даже отражали в цвете настроение человека. Сложная же задачка была определить, что есть настроение, но деньги и спрос - двигатель прогресса. Конечно и врачи внесли свою лепту, преобразив это всё в «татуировку-браслет», так они это назвали. Она считывала кровь, определяла концентрацию различных веществ в крови, давление, уровень каждого минерала и вещества, делая мгновенный отчет и передавая его на невесомый браслет, а также в орган здравоохранения при случае угрозы. Люди больше не могли обманывать свои тела, болезни теперь светились прямо на коже. Данным технологиям нашлись сотни применений, которые стали для людей необходимостью, в том числе на законодательном уровне.

Кира облегчённо вздохнула. Зелёный свет означал, что ничего серьёзного нет. Она повернула голову к стене, где должно было быть окно. Вместо окна и привычного пейзажа городских улиц на стене сиял вид космического простора, плавно сменяющийся небесным рассветом. Теперь квартиры - это лишь глухие коробки, где OLED-стены заменили скучные бетонные поверхности и обои ещё пару лет назад. Она сменяла их по настроению - вчера это был теплый луг, а завтра, возможно, будет шумный мегаполис. В любом случае её утро начиналось здесь, в маленькой квартире, которая, несмотря на передовую технологичность, казалась заключением.

На кухне экранное покрытие отражало список дел, автоматический голос озвучивал новости: «Нобелевская премия вновь ушла ученым из биоинженерии... Создан новый материал, способный полностью заменять человеческую кость... Летальные инфекции остаются главной угрозой...» Кира прикрыла глаза. Все это звучало непрерывным фонтаном информации, и даже OLED-татуировки, мерцая на руках у прохожих, добавляли новые строки прямо в повседневность - как далекие ленты социальных сетей.

Какое странное было время. Бактерии теперь страшнее войны, татуировки несут больше информации, чем книги, которые почти исчезли. Хотя последние разработки подарили книжной культуре неожиданный ренессанс. Гибкие электронные книги на основе тех же дисплеев вновь превратились в искусство. Перелистывая едва заметные страницы, ты чувствовал почти ту же текстуру, что и у бумаги, но каждая страница жила своей жизнью, переливаясь разными цветами и фрагментами текста. Порой людям не хватало лишь одного - привычной реальности. Собственно, говорят, у особо зажиточных маглов всё ещё есть книжки без движущихся картинок.

Кира достала «бумажную» книгу-дисплей, подключила браслет и пролистала до закладки. Новый роман рассказывал о параллельных мирах, где технологии ушли ещё дальше, чем здесь. Там все решали импланты: от образа до настроения. Кто знает, сколько в этом было фантазии, а сколько неизбежного прогноза?

Звонок отвлек девушку. Яркий бирюзовый пунктир замерцал на запястье, выводя имя звонившего: Лео. Она улыбнулась. Он был одним из тех, кто ещё не разучился вырываться из технологий. По-своему тёплый, привязчивый, живой. Удивительно, но в этом мире лимитирующих экранов и светящихся тел любовь все ещё трепетала где-то на уровне живого слова.

Кира смахнула по шее, активируя панель вызова. Одна из её татуировок мгновенно приняла форму небольшого окна и перетекла за взором на более объёмную поверхность стены, в котором появилось лицо Лео - светлая кожа, лёгкая щетина, волосы, которые всегда торчат в разные стороны. Его спокойная улыбка разрядила утреннее напряжение.

- Доброе утро, Кира. Ты опять не спала? - Его голос, переданный через микромодуль, звучал мягко, почти так, как если бы он стоял рядом.

Она закусила губу и пожала плечами. Проигнорировать систему было бы проще. А вот Лео... Его глаза, казалось, пробивали прямую дорогу за OLED-барьеры.

- Вроде спала, но эти сны… - Кира провела рукой по татуировке на предплечье, сменив ее цвет с мерцающего бирюзового на успокаивающий золотистый. - Знаешь, иногда кажется, что от нас что-то скрывают. У всех вдруг начался один и тот же кошмар прошлого во сне. Эти бактерии, хаос… Что, если это не случайность?

Лео тихо рассмеялся - не издевательски, а так, будто он слышал подобные теории не в первый раз. У него был дар превращать самые сложные вопросы в повод просто улыбнуться.

- Я думал, ты предпочитаешь фантазии только в книгах, - сказал он, затем добавил - Кстати, можешь перестать беспокоиться, твои показатели идеальны. Система показала. Всё прекрасно и даже сердцебиение стабильное.

Он указал пальцем на глаза с линзами, которые даже при разговоре отображали данные о собеседнике. Кира не удержалась от косого взгляда.

Ах да, ещё одно применение мониторам. Доработав гибкий дисплей из него сделали новый вид линз с экраном, связанных с модулем. Помимо улучшения зрения они транслируют любое изображение и полный отчет перед глазами, данные о состоянии здоровья, напоминания пить таблетки или критические изменения. Особенно бесит, когда огромное красное уведомление скримером предупреждает о недосыпе и гонит в кровать. Поэтому Кира носит их по необходимости и только вне дома.

- Тебе бы отключить эти линзы хоть на пару часов, - сказала она, закатив глаза. - Тогда было бы ясно, что мой стресс - это ты.

Он просто усмехнулся. Это был их привычный обмен уколами. Впрочем, они оба знали, что за этим скрывалось что-то большее. В мире, где большинство отношений сводилось к текстовым сообщениям и моделям поведения, прописанным алгоритмом, настоящие разговоры стали редкостью. Их беседы были как глоток свежего воздуха.

- Почему бы нам не встретиться? - предложил он, чуть запоздало, но с едва заметной надеждой в голосе. - Я нашёл одно место, где, говорят, можно отключить хотя бы часть «умного окружения». Без подсказок и всех этих «светящихся нянек». Помнишь, раньше были такие рестораны «В Темноте»? Пишут, что это нечто похожее.

Предложение заинтриговало девушку. Она давно мечтала вырваться из невидимой сети, в которой всё было под контролем, и одновременно не под твоим. Да, татуировки отслеживали здоровье, линзы фиксировали всё до мельчайших деталей, стены приспосабливались к твоему настроению, но это оставляло чувство... пустоты. Как будто свобода мысли и действий стала иллюзией, красиво обернутой в прогрессивные технологии.

- Хорошо, - коротко сказала Кира, пытаясь скрыть заинтересованность. - Только не заставляй ждать, как обычно.

По его оживившемуся лицу она поняла, что лёгкая колкость не удалась.

- Через час буду на проходной жк. - ответил он без лишних комментариев и отключился.

Кира осталась сидеть на кресле ещё пару минут, слегка растерянная. Ему удавалось воздействовать на неё просто, без всяких технологий. Это было странно. Настоящее. Настолько странно, что хотелось как можно скорее проверить, а реальность ли это вообще.

Единственным звуком в комнате остался мягкий перезвон встроенного будильника, который привычно напомнил: «До запланированного выхода осталось 45 минут. Рекомендуем сменить образ.» На шкафу покрытие уже подсветило несколько вариантов нарядов. Кожаный жакет, платье с меняющимся узором, минималистичный светящийся топ - всё это можно было просто активировать, запрограммировав крой и оформление. В другой день она бы выбрала что-то яркое, но сегодня ей хотелось чего-то... другого.

Выбор пал на простую кофту и джинсы - странно обычный для того, кто мог в любой момент перекрасить стены квартиры, создать платье под вид вчерашнего заката или украсить пиджак движущимися изображениями звёзд.

Когда она наконец вышла из здания, в воздухе стояла мягкая дымка. Её личный браслет разом пересчитал концентрацию вредных веществ и напомнил о гигиене дыхания. Противомикробные маски уже давно встроили в ткани шарфов и воротников, так что Кира просто подняла ворот своей куртки.

Лео появился из-за угла на своей двухместной капсуле, по сути усовершенствованной версией такси на автопилоте - небольшой, бесшумной, которая при включенном режиме невидимости сливалась с окружающей средой и встраивалась в поток таких же капсул, отражая даже лазурное сияние рекламных афиш. Он выпрыгнул из кабины и махнул ей.

- Ну что, ты готова к реальности? - спросил он, поддавая ей руку.

Кира коротко усмехнулась и вскинула бровь.

- Реальность? Лео, разве она вообще ещё существует?

Его серьезный взгляд стал для неё неожиданным ответом.

- Сегодня узнаем.

И они поехали, оставляя позади светящийся город, который так давно привык к искусственным эмоциям.

Сфера тишины

Капитан Элайджа стоял среди огромного количества мигающих лампочек и датчиков на мостике "Пилигрима", привычный пейзаж далёких звёзд казался холодным утешением. Бесчисленные световые годы отделяли их от синих вод Земли - мира, отправившего их не за ресурсами или завоеваниями, за ответами. Их миссия, закодированная в слоях высокого допуска, была проста, но до ужаса амбициозна - найти и изучить самые глубокие аномалии вселенной, те места, где известные законы физики, казалось, распутывались, где сама реальность шептала секреты, доступные только пустоте.

И "Пилигрим" приближался к одной из них.

Капитан склонился над панелью. Его лицо озарилось красным светом показателей. Нечто мощное блокировало сигналы в этой части вселенной. "Пилигрим" осторожно двигался вперед, сканеры активности работали на пределе возможности. Элайджа вглядывался в показания сканеров. Информационный мусор доносился до них через межзвёздную сеть, фрагментированные всплески данных, намекающие на колоссальное нечто в забытых пределах галактического рукава. Некоторые динамики начали издавали белый шум, который сливался в унисон создавая тихий голос неизвестного языка.

Элайджа сжал консоль, чувствуя вес их коллективных надежд и страхов. Передатчик уловил какие-то новые данные и был не в состоянии расшифровать их. Это было оно. Причина, по которой они путешествовали так далеко, рискнули погрузиться в глубокую черноту - встретиться с абсолютным неизвестным, прислушаться к Сфере Тишины.

На экране появилась новая аномалия. Объект, который бросал вызов любой классификации, не испускал энергии или света, не отбрасывал тени, но каким-то образом искривлял саму ткань пространства и времени вокруг себя. Научное сообщество окрестило его "Великим Безмолвием" или же "Сферой Тишины", совершенной загадкой. Считалось, что это либо природное явление невообразимого масштаба, либо остаток первых мгновений вселенной, либо, возможно... нечто совершенно иное. Что-то созданное.

Как бы то ни было, "Пилигрим" прибыл на место. Судно остановилось. Повисла гробовая тишина.

Элайджа поднял взор вглядываясь в темноту космоса в надежде уловить очертания его цели исследования.

И вот оно. Не планета, не звезда, не туманность.

Идеально черный, поглощающий свет объект, размером с небольшую звездную систему. Никакого излучения, никакого гравитационного воздействия, кроме слабого, необъяснимого искривления пространства вокруг его поверхности, который и очерчивает границы.

Долгое путешествие, являющееся паломничеством через тишину и расстояние, движимое неутолимой жаждой человечества понять своё место в космосе подкрадывалось к своему апогею. Теперь, далёкие показания, когда-то теоретические курьезы, обретали ужасающую определенность. Аномалия была реальна. Никто не приближался так близко, а они почти дотянулись до неё.

Капитан отправил дрон. Он приближался к Сфере, его камеры передавали изображение угольно-черной бездны. Поверхность, если это было поверхностью, казалась гладкой, матовой и бесконечно древней. На расстоянии пары километров связь оборвалась. Полная, абсолютная тишина ни помех, ни ответа. Дрон, отправленный для разведки, бесследно исчез, едва коснувшись её границы.

Но сенсоры "Пилигрима" уловили едва заметную пульсацию внутри Сферы. Не сигнал, а скорее эхо чего-то неземного. Поддавшись иррациональному стремлению исследователя, Элайджа предположил, что это врата, портал в неизвестность и пересилив страх приказал медленно войти в неё.

Корабль со скрежетом и словно стоном двигался к сфере пока не воткнулся в неё носом. Граничное поле мерцало мгновение, затем корабль "Пилигрим" скользнул глубже. Капитанский мостик погрузился в сферу, весь экипаж ослепило обилие света и цветов. Краски становились насыщеннее, обретая почти физическую плотность. Розовые туманности переливались, как шелк, а фиолетовые вихри напоминали драгоценные камни. Экипаж ощущал, как меняется их собственное восприятие. Обычный чёрный космос теперь казался лишь грубым наброском по сравнению с этой живой палитрой вселенной. Сфера Тишины скрывала внутри себя абсолютную, невыразимую красоту.

Корабль "Пилигрима" скользил не в пустоте, а в океане. Не из воды, конечно, но из света и невообразимых оттенков, рождённых гравитационным танцем далеких квазаров. Это была Область Небесных Садов, где пространство буквально цвело.

Элайджа смотрел на мерцающие узоры за бронированным стеклом. Здесь не было привычных звёздных россыпей. Вместо них клубящиеся спирали цвета ультрамарин, переходящие в пульсирующий коралловый, а затем в холодный, кристаллический бирюзовый. Каждая волна света несла… аромат… слабый, едва уловимый запах озона и чего-то сладкого, похожего на нектар неведомых цветов. На корабле началась сильная качка как при шторме в холодных северных морях родной планеты. Не успел капитан раздать приказы как судно выбросило наружу.

Когда они вышли из Садов, первые за всю историю человечества, тишина и темнота показались оглушительными. Но в глазах Элайджи навсегда остался отблеск космических цветов, и знание о том, что самая невероятная красота скрыта в самых далёких и загадочных уголках бытия.

Впервые за годы одиночества в космосе Элайджа почувствовал не только масштаб вселенной, но и её непостижимую чуждость. Сфера была не просто объектом, а вопросом без ответа, монументом тому, что человек никогда не сможет до конца понять. "Пилигрим" развернулся. О Сфере Тишины нельзя было рассказать. Её можно было только помнить.

Иллюстрация к статье

Семь вечеров (пьеса)

(Сцена затемнена. Звучит тихий, неторопливый джаз или блюз — музыка, которая кажется чуть усталой, но уютной, создавая ощущение покоя, подернутого легкой меланхолией. Слышен негромкий гул уличного движения, который, однако, не проникает внутрь. Звучит спокойный, глубокий ГОЛОС ЗА КАДРОМ.)
ГОЛОС ЗА КАДРОМ: Есть места, которые не найдешь на картах туристических маршрутов. Места, спрятанные в самом сердце города-лабиринта, в закутках между стеклянными монстрами бизнес-центров. Там, где днём гудят вентиляторы и стучат шпильки, а вечером — растекаются вздохи усталости. И без неоновых вывесок, что слепят глаза. Вот такой Он. Бар. Он просто есть. Старый бар, повидавший виды.
Просто... стена, дверь.
За этой дверью — другой воздух. Чуть терпкий от старого дерева и пролитого виски, чуть сладковатый от кофе, чуть пыльный от времени. Здесь, полумрак обнимает мягче, чем солнечный свет снаружи. Стойка — с изъянами, отполированными тысячами локтей и историй. Стулья — потёртые, помнящие сотни разных поз: от триумфа до полного отчаяния. Это место, где время превращается в тягучую смесь как мёд, жаль, не всегда такую же сладкую.
Сюда частенько спешат те самые “белые воротнички” забегая перекусить на быстрый обед, вечером — налить себе что-нибудь покрепче, чтобы смыть усталость рабочего дня сбросив на время броню деловитости. Сюда приходят из близлежащего зеленого парка — просто посидеть, посмотреть на мир через чуть мутное стекло. Это гавань, но не от шторма внешнего, а от бури внутренней. Место между "там" и "дома".
Этот бар — не модное место для шумных пятничных вечеринок, где музыка бьет по ушам, а коктейли меняют цвет каждую неделю. Но и не привокзальная забегаловка, где собираются опустившиеся личности.
Это место между мирами. Сюда приходят те, у кого есть что рассказать, даже если они сами этого не знают. И здесь всегда есть тот, кто готов слушать. Тот, для кого барная стойка — не просто рабочее место. Это одновременно сцена, исповедальня и наблюдательный пункт. Тот, кто видит всё. Кто слышит больше, чем сказано. Кто не судит, но помнит. Бармен.
(Музыка чуть стихает. Освещение медленно, плавно загорается, проявляя из темноты только пространство вокруг барной стойки и фигуру сидящего за ней БАРМЕНА. Он неторопливо поднимает голову и его взгляд устремляется прямо в зал, словно он видит каждого, кто сидит там.)

СЦЕНА 1

На сцене: барная стойка. За ней стоит БАРМЕН. Ему лет 40-50, уставший, но с проницательным взглядом. Он протирает стаканы, смотрит в зал (на публику).
БАРМЕН: (Спокойно, немного цинично) О, да. Вечер. Очередной. Они приходят и уходят. Разные. Похожие. Думают, что Бармен — это так, мебель с тряпкой. А ты видишь их всех. Каждый день. Или ночь. Особенно ночь. Ночи длиннее, истории — глубже. Иногда смешные. Чаще... ну, разные. Понедельник был. Начало всего. Или конец. Смотря с какой стороны посмотреть. Для меня это просто... смена. Очередной вечер за стойкой. Думаешь, понедельник — день скучный? Сбросили напряжение выходных, еще не набрали рабочего темпа... Тишь да гладь? Как бы не так. Понедельник — он коварный. Он подкрадывается незаметно, когда ты еще не готов. И приносит... сюрпризы.
(Делает паузу, смотрит в зал, вытирает стакан. На другом стакане видит небольшое пятно, берет его и принимается тереть немного усерднее.)
Вот, например. Тихий понедельник. Думал, скука смертная. Начинался как обычно. Пара человек за стойкой, читают газеты, пьют пиво после работы. Ожидал тихого вечера. Вторника номер ноль. А потом вошла она. И он. Как и многие, кто заходит сюда впервые — немного нерешительно. Огляделись. Выбрали столик в углу. Подальше от света. И от меня. Наивные.
(Освещение в основной части зала гаснет, остается луч света на небольшом столике в стороне от стойки. Там сидят ОНА, лет 35-40, одета элегантно, но немного небрежно, и ОН, примерно того же возраста, ОН нервничает, ОНА выглядит спокойно, но напряженно. Перед ними стоят едва тронутые стаканы с водой.)
ОНА: (Голос тихий, но сдержанный, без истерики, скорее с холодной констатацией) Ты даже не смотришь на меня. Уже битый час. Ты смотришь куда угодно — на стаканы, на свои руки, на эту салфетку... но не на меня.
ОН: (Еле слышно, теребит край салфетки) Я смотрю... я просто... тяжело это.
ОНА: (Легкий, горький смешок) Тяжело? Тяжело было мне последние полгода. Каждую ночь. Каждый раз, когда ты задерживался "на совещании". Каждый раз, когда ты "слишком устал". Каждый раз, когда ты врал мне прямо в глаза. Вот это тяжело. А это... (делает жест рукой, обводя пространство между ними) ...это уже просто формальности. Значит, это всё? После... семи лет? Ты можешь хотя бы это сказать? Прямо?
ОН: (Поднимает на неё быстрый, полный вины взгляд, тут же опускает его) Да. Это... это всё. Я... я не могу больше так. Это... нечестно. По отношению к тебе. Ко мне. К...
ОНА: (Перебивает, тон становится чуть жестче) К кому? К Ней? Не утруждайся. Мне не нужны подробности. Я не хочу знать имя, цвет волос или размер груди твоей новой секретарши. Я уже всё вижу. Вот здесь. (Прикладывает палец к виску) И здесь. (Прикладывает руку к груди) И здесь. (Кивает в сторону него) В твоих глазах. В том, как ты не притронулся к воде. В том, как ты держишь руки. Сжаты кулаки, будто боишься, что я ударю.
ОН: (Набирает воздух, пытаясь что-то сказать) Это не... все не так просто. Я запутался. Мне очень жаль. Я не хотел делать тебе больно.
ОНА: (Качает головой, медленно) "Не хотел". Никто никогда не хочет. Но почему-то делает. (Смотрит на свою руку, на кольцо на безымянном пальце. Медленно снимает его. Движение выглядит очень тяжёлым, словно она отрывает часть себя.) Вот. (Кладет кольцо на стол между ними. Оно тихо стукает о дерево.) Возьми. Оно тебе, наверное, нужнее. Или Ей.
ОН: Подожди...
ОНА: Хватит. Просто... хватит.
ОН: (Смотрит на кольцо. Его лицо искажается. Протягивает руку, но не прикасается.) Я... я не могу.
ОНА: (Встает. Движения точные, хоть и медленные.) Можешь. Или нет — твои проблемы. (Голос становится почти бесцветным.) Я пойду. Думаю... нам больше не о чем говорить. И незачем видеть друг друга.
(Пауза. ОНА стоит секунду, глядя на него сверху вниз. Затем поворачивается и медленно идет к выходу, не оглядываясь.)
ОН: (Тихо, ей в спину, почти шепотом) Прости...
(ОНА не реагирует. Дверь бара тихо открывается и закрывается за ней. ОН остается сидеть один за столиком. Смотрит на кольцо. Медленно опускает голову и закрывает лицо руками, прислонившись локтями к столу. Его плечи начинают немного дрожать.)
(Свет на столике остается включенным ещё несколько секунд, показывая одинокую, сгорбленную фигуру МУЖЧИНЫ и лежащее на столе кольцо. Затем свет медленно гаснет. Снова ярко освещена только барная стойка и БАРМЕН.)
БАРМЕН: (Смотрит вслед ушедшей ЖЕНЩИНЕ, затем переводит взгляд на тёмный столик. Качает головой. Подходит ближе к стойке, берет тряпку и начинает протирать её. Говорит уже громче, обращаясь к публике.) Семь лет, значит, а упакованы в один вечер. В три минуты диалога. И одно маленькое золотое кольцо. (Делает паузу) Всегда удивляло. Как люди умудряются развалить что-то большое, прочное... вроде брака... так быстро. И главное — где? В баре. Между салатами и пивом. Или вот, как сейчас — между стаканами воды. Словно это самое подходящее место для конца света их маленького мира.
(Наливает напиток в стакан.)
И так каждую неделю кто-нибудь. Разводы. Свидания вслепую, которые видны насквозь с первой секунды — обречены они или нет. Студенты, которые отмечают сдачу. Или пытаются забыть о ней. Фрилансеры, которым просто одиноко работать дома. Пятница, конечно... (усмехается) ...пятница — это отдельная планета. Там больше шума. Больше звона стекла. Больше пьяной правды и пьяной лжи. Но сути... (смотрит на темный столик) ...сути там меньше.
(Смотрит в зал, словно выбирая следующую "историю".)

СЦЕНА 2

(Свет, оставшийся после первой сцены, плавно переходит. Теперь мягче, чуть более дневной или ранневечерний. Освещена барная стойка и один из стульев возле неё. За стойкой стоит БАРМЕН, неторопливо расставляя бутылки или протирая столешницу. На стуле сидит ПОЖИЛОЙ МУЖЧИНА. Ему около 70, он одет в чистую, хоть и старомодную одежду. Его руки лежат на стойке. Рядом с ним на стойке стоит стакан со светлой жидкостью — возможно, слабым чаем или минеральной водой с долькой лимона.)
БАРМЕН: (Глядя в зал, спокойным, привычным, почти медитативным тоном) Вторник. Некоторые считают его самым бесполезным днём. Переходник. Ни рыба, ни мясо. День сурка для тех, кто любит стабильность. Но для меня вторник – это… якорь. Самый неторопливый день. День, когда всё замедляется. Спадает нервозность, ни тебе понедельничной паники, ни срединной суеты, ни предвкушения пятницы. Просто... вторник. Это время для пауз, для разговоров, которые никуда не спешат. Если, конечно, они случаются. А во вторник они случаются. Потому что вторник – это день Анатолия Петровича.
(БАРМЕН медленно движется вдоль стойки, оказываясь рядом с АНАТОЛИЕМ ПЕТРОВИЧЕМ.)
Он приходит. Обязательно, и исключительно каждый вторник. Строго по расписанию. Как часы. Или... как автобус. Он сам так говорит. И вот уже... сколько? Лет пять? Семь? Каждый второй день недели — он здесь. Выпьет свой... (смотрит на стакан АНАТОЛИЯ ПЕТРОВИЧА) ...свой ритуал. Немного разговоров. Недолгих. О чем-то своем. Тихом.
(Обращается к АНАТОЛИЮ ПЕТРОВИЧУ с легкой, уважительной улыбкой.)
БАРМЕН: Как сегодня день, Анатолий Петрович? Всё по плану? Пенсия пришла?
АНАТОЛИЙ ПЕТРОВИЧ: (Чуть заметно, уголками губ, улыбается. Говорит негромко, чуть нараспев) Всё по плану, Михаил. Всё по плану. Пенсия вот... (постукивает по карману пиджака чистой, чуть сморщенной рукой) ...пришла. Вовремя. Куда ей деться? Как и мне от моего маршрута. Автобус номер 17. В 14:03. Ни минутой раньше, ни позже. Сел. Доехал. Вот я и здесь.
БАРМЕН: (Кивает, неторопливо вытирает стойку рядом, словно каждое движение имеет значение. Смотрит на руки старика на стойке.) Стабильность, это... да. В наше время это, пожалуй, главное. Тихая гавань в океане перемен. Прекрасное ощущение.
АНАТОЛИЙ ПЕТРОВИЧ: (Делает медленный, маленький глоток из стакана, придерживая его обеими руками. Смотрит куда-то сквозь Бармена, в зал.) Стабильность, говоришь? Ну да. В моем возрасте стабильность — это уже не просто хорошо. Это... это уже роскошь. Когда знаешь, что завтра будет похож на сегодня. Что автобус придёт. Что здесь... (обводит рукой вокруг) ...тепло и спокойно. Что ты... (смотрит на Бармена) ...слушаешь. Наполняет умиротворением.
(Пауза. АНАТОЛИЙ ПЕТРОВИЧ смотрит в свой стакан, словно видит там отражение чего-то далёкого, ушедшего. Тихонько постукивает пальцами по стеклу.)
Прошёлся сегодня. До парка. Наш парк-то, Михаил, меняется. Деревья выше стали. Новые аллеи проложили. Красиво. Скамейка наша... ну, наша с Лидой... (голос чуть теплеет на имени, появляется легкая грусть) ...занята была сегодня. Молодёжь сидит. Обнялись так... крепко. Целуются. Не стесняются никого. Хорошо им. Молодые. Вся жизнь впереди. Думают, что она бесконечная.
БАРМЕН: (Не отрываясь от своего занятия, кивает) Надеюсь, для них так и будет. У каждого свои сезоны, Анатолий Петрович. Своё время.
АНАТОЛИЙ ПЕТРОВИЧ: (Вздыхает. Смотрит на Бармена) Своё... Это да. Вот цветы на клумбе у подъезда высадили. Вчера ещё не было, а сегодня — буйство. Яркие. Жёлтые. Знаешь, Михаил, Лида очень любила жёлтые цветы. Говорила, что в них солнце живёт. Всегда заставляла меня покупать ей тюльпаны весной. Только жёлтые. "Лида, это же к разлуке", — смеялся я тогда, молодой, глупый. А она в ответ: "Миша, ты поэт несчастный! Это к солнцу! К радости!" (Снова чуть заметно улыбается, теперь уже Лиде.)
(Длинное молчание. Слышен только негромкий джаз и легкий скрип тряпки по стойке.)
Забавно, как запахи и цвета... могут вернуть тебя туда. Целиком. В то солнце. В ту весну. Как будто и не прошло... (обводит рукой пространство вокруг себя) ...столько лет.
Тяжело им сейчас, молодым. Столько всего сразу. Выбрать нужно. Бежать куда-то. Бояться упустить. У нас как-то... понятнее всё было, что ли? Или просто мы были моложе и не думали так много? Не просчитывали каждый шаг? Не знаю. (Вздыхает глубже, оседая на стуле.) Другое время. Другие люди.
(Смотрит на старые, еще на механике часы на руке.)
Ладно. Время моё, наверное. Дела. (Делает последний глоток. Аккуратно ставит стакан на стойку.) Автобус ждать не будет. Спасибо, Михаил. За... за вторник. За то, что слушаешь.
БАРМЕН: (Перестает протирать, смотрит прямо на АНАТОЛИЯ ПЕТРОВИЧА. Голос становится чуть теплее, человечнее.) Всегда пожалуйста, Анатолий Петрович. Это... моя работа. Да и мне приятно, слушать. (Кивает на пустой стакан.) Может долить?
АНАТОЛИЙ ПЕТРОВИЧ: (Качает головой, мягко) Нет, нет. Хватит. Расписание есть расписание. (Встает. Движения чуть замедленные, но уверенные. Берет старую, хорошо отполированную трость, которая висит рядом.) Зайду. Через неделю. Если автобус не опоздает.
БАРМЕН: Жду Вас, Анатолий Петрович. Счастливого пути.
(АНАТОЛИЙ ПЕТРОВИЧ медленно идет к выходу. БАРМЕН смотрит ему вслед. Дверь тихо открывается и закрывается за ним. Свет на стуле, где он сидел, медленно гаснет.)
БАРМЕН: (Смотрит вслед, затем снова на публику) Анатолий Петрович. Человек-расписание. В его стабильности есть своя поэзия. И своя... тихая, очень личная грусть. Каждый вторник он приходит выпить свой чай и вспомнить желтые тюльпаны. Вспомнить Лиду. И рассказать об этом единственному слушателю. И ты слушаешь. Потому что... ну, потому что он приходит. И это тоже часть расписания. Часть этого места. (Делает паузу, протирая теперь уже место, где стоял стакан Анатолия Петровича.) Есть громкие истории. Истории, что бьют по ушам, как... (короткое, едва заметное движение головой в сторону столика из первой сцены) ...вчера. А есть такие. Шёпотом. И они... (проводит пальцем по стойке) ...оседают здесь прочнее всего. Пылью времени. Запахом старого дерева. И воспоминаний о жёлтом солнце.
(Свет за барной стойкой чуть приглушается, готовясь к переходу к следующей сцене.)

Сцена 3

(Свет снова меняется, становясь чуть более резким, возможно, с элементами неонового освещения, намекающими на вечерний город. Фокус смещается на один из стульев у барной стойки, который только что опустел или вот-вот будет занят. БАРМЕН стоит за стойкой, неторопливо приводя ее в порядок. Слышны приглушенные звуки улицы, возможно, далекий гудок или сирена.)
БАРМЕН: (Продолжая предыдущую мысль, чуть более бодрым, но все еще ровным тоном) А вот была среда. Энергия недели уже набрана, но еще далеко до расслабленной пятницы. Среда – это середина. Время для тех, кто ищет... разрядку. И часто находит её здесь. Особенно... (делает небольшую паузу) ...после футбола. Сегодня как раз играли "Наши". И, как водится, после таких матчей, зашёл Один Тип. Постоянный клиент в такие вечера. Я уже знаю, по его лицу, по его походке, что случилось на поле. Когда его команда выигрывает – он сияет, угощает всех подряд, рассказывает анекдоты. Когда проигрывает... (качает головой) ...ну, вы сейчас сами увидите.
(В этот момент в бар буквально вваливается ТИП ПОСЛЕ ФУТБОЛА. На нем куртка, наброшенная поверх футболки с логотипом футбольного клуба, и непременный, чуть съехавший набок шарф любимой команды. Лицо его раскраснелось, волосы растрёпаны, он тяжело дышит. Видно, что только что был на стадионе или в шумной компании фанатов. Он эмоционально возбужден, на грани взрыва.)
ТИП ПОСЛЕ ФУТБОЛА: (С шумом опускается на ближайший стул у стойки, словно ноги его больше не держат. Роняет шарф на пол, не замечая. Громко, надрывно вздыхает, затем бормочет себе под нос, постепенно переходя на крик) Ну как так, а?! Как?! Я не понимаю! КАК?! На девяносто второй минуте! ДЕВЯНОСТО ВТОРОЙ, вашу мать! Это просто... это что-то нереальное! Весь матч держались! ВЕСЬ! Как титаны! Бились! И тут... вот это!
БАРМЕН: (Подходит к нему спокойно, невозмутимо. Сначала ставит перед ним стакан холодной воды. Затем, не спрашивая, начинает неторопливо наливать пиво в чистый бокал.) Обычный день, значит. Или своеобразная среда. Охладитесь. (кивнул на воду Бармен) За наших болели?
ТИП ПОСЛЕ ФУТБОЛА: (Хватает стакан воды, пьет залпом, не глядя на Бармена, вода льется по подбородку. Ставит стакан обратно с глухим стуком) Конечно, за наших! Кто ж еще так может?! (Его голос срывается на крик) Это издевательство! Издевательство! Везёт же им! Везёт! А нам — как всегда! Как всегда! Везёт сильнейшим, говорят?! Ага, щас! Везёт тем, у кого ноги не из одного места растут! Тем, кто не боится в мяч попасть, а не в воробья на трибуне!
(Он резко и сильно стучит кулаком по стойке. Звук получается жесткий. БАРМЕН, не меняя выражения лица, спокойно отодвигает стоящие рядом стаканы и бутылки, чтобы они не разбились.)
БАРМЕН: (Тихо, ровно) Не всегда получается. Бывает.
ТИП ПОСЛЕ ФУТБОЛА: (Вскакивает со стула, начинает ходить туда-сюда перед стойкой, размахивая руками, словно выступая перед невидимой аудиторией) Да как "бывает"?! Дружище, это не "бывает"! Это... это преступление! Они украли у нас победу! УКРАЛИ! У нас, понимаешь?! Я три часа орал там! Три часа! Горло сорвал! Я верил! А ради чего?! Вот ради этого?! Чтобы какой-то... какой-то судья-слепец не увидел очевидное нарушение?! Чтобы наш защитник запнулся о свои же ноги в самой важной атаке соперника?!Чтобы какой-то... какой-то...
(Он останавливается резко, тяжело дыша. Грудь вздымается. Ярость постепенно уступает место измождению. Бармен тем временем аккуратно ставит перед ним бокал с пенистым пивом. Тип смотрит на стойку, затем медленно, словно сдуваясь, садится обратно на стул. Его плечи опускаются.)
ТИП ПОСЛЕ ФУТБОЛА: (Уже тише, голос хриплый от крика и горечи) Ладно. Наливай. А... Уже налил... Спасибо. (Берет бокал обеими руками, как ребенок горячую кружку.) Что уж теперь... Не вернуть.
(Делает большой, долгий глоток пива. Смотрит в никуда, в пространство перед собой. Шарф так и лежит на полу.)
Вот так и живем. От матча к матчу. Надеешься. Веришь. Кричишь. А потом... (Делает еще один глоток.) ...вот так.
(Свет на Типе постепенно гаснет, оставляя его в полумраке. Снова ярко освещена только барная стойка и БАРМЕН, теперь уже стоящий спокойно, наблюдая за уходящим светом.)
БАРМЕН: (Медленно протирает стойку чистой тряпкой, собирая следы от пролитой воды. Говорит уже громче, обращаясь к невидимой публике.) Да. От матча к матчу. Или от зарплаты до зарплаты. От встречи до расставания. От надежды до... (смотрит на стул, где сидел Тип) ...до вот этого. Какая, по сути, разница? Страсти-то одни и те же. Азарт. Надежда. Разочарование. Кричат они там, на трибунах, выпуская пар... Кричат они тут, у меня за стойкой, заглушая боль пивом. Только слова разные. Причины разные. А боль... или радость... они очень похожи. Универсальны.
(Поднимает с пола забытый шарф, аккуратно складывает его и кладет под стойку.)
Каждый ищет свой способ выпустить пар. Забыться. Или, наоборот, почувствовать что-то сильно. Футбол. Работа. Любовь. Все сводится к одному. К этим самым страстям.
(Он смотрит в зал, легкая, понимающая улыбка появляется на его лице.)
Ну что. Среда пройдена. Кто там следующий? Четверг на подходе. Какие истории принесет он?

Сцена 4

(Снова ярко освещена только барная стойка и БАРМЕН. Свет стал мягче, более рассеянным, возможно, с легким теплым оттенком, намекающим на конец рабочего дня и приближение выходных. БАРМЕН задумчиво смотрит в пространство перед собой, неторопливо протирая бокалы или переставляя бутылки.)
БАРМЕН: (Тихим, интроспективным тоном) А бывает, знаете... Бывает, приходит надежда. Такая... неуклюжая, ещё не уверенная в себе надежда. Как росток, который только-только проклюнулся из земли. Его легко затоптать, легко сломать. Но пока он есть... он есть. Особенно по четвергам. Четверг — это почти пятница, но еще не совсем. Мистический мост. Переход. Время для робких шагов. Для первых свиданий. Для слов, которые ещё боятся быть сказанными вслух до конца.
(Свет плавно меняется, фокусируясь на двух стульях у дальнего конца стойки, чуть в стороне от основного рабочего места Бармена. Сидят ДЕВУШКА и ПАРЕНЬ. Обоим лет 20 с небольшим. Они явно на первом свидании или только начинают отношения. Чувствуется неловкость, проявляющаяся в жестах и взглядах, но одновременно ощущается сильное взаимное притяжение и интерес. Перед ними стоят напитки — возможно, лимонады или легкие коктейли.)
ДЕВУШКА: (Сидит прямо, теребит край салфетки на стойке, избегая прямого взгляда. Говорит быстро, немного сбиваясь) ...и вот он спрашивает, "А какие у тебя увлечения?". Представляешь? Я сижу и думаю... что ему сказать? Что я смотрю сериалы ночами и мечтаю съесть все пирожные мира? Ну, я и выпалила... "Ну... кошки. У меня две кошки. И... ем иногда".
(Парень слушает, наклонив голову. При её словах он начинает смеяться — сначала тихо, потом чуть громче, искренне. Девушка смотрит на него, сначала чуть испуганно, потом улыбается, расслабляясь, неловкость начинает отступать.)
ПАРЕНЬ: (Смеясь) "Ем иногда"?! Серьёзно? Так и сказала? Гениально! Я бы на его месте потерял дар речи.
ДЕВУШКА: (Улыбается шире, чувствуя, что реакция положительная) Ну да! Это же важно, правда? Еда! У меня даже блог есть! "Где-то рядом вкусненько". Я там про кафешки всякие пишу. Про то, где вкусные сырнички или лучший кофе.
ПАРЕНЬ: (Удивленно, его интерес явно растет) Блог? Про еду? Это же круто! Ничего себе "ем иногда". Это целое исследование! А дай почитать? Мне вот вечно не везет с местами, где можно поесть.
ДЕВУШКА: (Смущенно, но уже менее зажато) Ну... он там такой... (машет рукой) ...любительский совсем. Я не профессионал. Фотки на телефон, не всегда удачные. Тексты смешные, глуповатые, наверное. Я пишу, как чувствую.
ПАРЕНЬ: (Наклоняется чуть ближе, смотрит ей прямо в глаза, голос становится мягче. Искренне) Это же здорово! Писать, как чувствуешь. Настоящее. Я вот вообще ничего такого не делаю. Только на работу хожу... цифры, таблицы. И по выходным иногда... ну... ничего не делаю. Лежу на диване и смотрю в потолок. Или листаю ленту.
ДЕВУШКА: (Смотрит на него, её взгляд теплеет. Неловкость почти исчезла.) Ну вот, теперь будешь читать мой блог. Это уже что-то делаешь. Это почти как путешествие, только не вставая с дивана. По самым вкусным местам города.
ПАРЕНЬ: (Улыбается ей в ответ, широко и искренне) Точно! Отлично придумано. (Пауза. Они смотрят друг на друга.) А про кошек... Как их зовут? Сколько у тебя? Ты говорила две?
ДЕВУШКА: (Кивает, теперь уже увереннее, говорит о кошках с нежностью) Две. Мурка. Она такая... грациозная, как балерина. И Батон.
ПАРЕНЬ: (Смех снова вырывается наружу, но теперь это теплый, совместный смех) Батон?! Серьезно? Кота зовут Батон?
ДЕВУШКА: (Кивает, серьезно, но с озорством в глазах) Ну да! Он же такой... длинный и мягкий! Растянется на диване — прямо как французский багет! И цвет... ну, почти как у батона, только рыжеватый. А еще он любит... (начинает рассказывать про кота, жестикулируя) ...он любит спать в коробках из-под обуви! Даже если она ему мала!
(Оба смеются, неловкость полностью ушла. Они обмениваются взглядами, полными интереса и симпатии. Атмосфера вокруг них становится более лёгкой и теплой.
Свет на ДЕВУШКЕ и ПАРНЕ постепенно гаснет, оставляя их в мягком полумраке, но ощущение их присутствия, их зарождающейся связи остается. Снова ярко освещена только барная стойка и БАРМЕН.)
БАРМЕН: (Медленно кивает, убирая грязную посуду, его движения отточены и спокойны. На его лице появляется легкая, мудрая улыбка.) Батон... Длинный и мягкий. И коробки из-под обуви. Ну да. Почему бы и нет. (Делает паузу, глядя туда, где сидела пара, его взгляд проникает сквозь стены бара.) Они ещё не знают, во что ввязываются. Блог про еду, кошки с хлебными именами... Это только начало. Очень милое, очень нежное, начало. Потом будет "а почему ты разбрасываешь носки по всей квартире?", "а почему ты не выносишь мусор, когда я попросила?", "а мы точно хотим провести отпуск у твоих родителей в дачном домике без интернета?". Будут компромиссы. Будут ссоры из-за пустяков и важного. Будут быт, привычка, рутина.
(Прищуривается, глядя туда, где сидела пара, словно видит их будущее.)
Но сейчас... Сейчас у них пока только "Батон". И рассказы про сырники. И глаза горят. И эта неуклюжая, хрупкая надежда. И это, пожалуй... самое ценное. Самое чистое. Пока не остыло. Пока не затерлось. Пока кажется, что "есть иногда" и "спать в коробках" — это самые важные вещи в мире.
(Делает паузу, оглядывает зал. Приводит стойку в идеальный порядок.)
Вот так и приходит надежда. Тихо. Смешно. С именем кота. Среда пройдена с криками. Четверг... четверг прошел с улыбками и предвкушением. Глянем, что припасла пятница.

Сцена 5

(Свет снова резко меняется, становясь жёстким, неоновым, с глубокими тенями. Сцена фокусируется на углу бара, где стоит старый игровой автомат и висит телевизор, по которому крутят скачки. Столик в этом углу ярко освещен. Слышны приглушенные звуки бара, звон монет из автомата, далекий лай собаки проникает с улицы. Над стойкой ярко горит свет, подчёркивая присутствие БАРМЕНА. Он стоит, облокотившись на стойку, наблюдая за столиком.)
БАРМЕН: (Тихим, усталым голосом, больше себе под нос, чем кому-то еще) Пятница... День, когда все хотят получить своё. Быстро. И желательно много. За неделю скопилось напряжение, ожидания... Иногда приходят те, кто ждал слишком много. Или те, кто пообещал слишком много. Или просто те, кто запутался. Ищет лёгких денег, а находит только проблемы. А бар... бар становится залом ожидания. Аукционом нервов. Ринг для выяснения отношений, которые пахнут порохом и потом. Вот и эти... Санёк, Дрон, Вано. Пришли за прибылью. Или за её фантомом. Прибыль... Все гонятся за ней, как те лошади на экране. Но до финиша доходит не каждый. И зачастую нечестно.
(Сцена фокусируется на столике. Сидят трое — САНЁК, ДРОН и ВАНО. Санёк сидит, откинувшись на спинку стула, Дрон потирает руки с нетерпением, Вано медленно курит.)
САНЁК: (Скрипит зубочисткой в зубах и лениво смотрит в сторону скачек по телику. Говорит медленно, с ехидцей) Ну и где твой парень? Где наш вечный прибыль-мейкер? Когда он вообще появиться, а? У меня завтра будильник зазвонит раньше, чем у твоего друга появиться шанс оказаться трезвым. Он должен был отдать всё ещё вчера.
ДРОН: (серьёзно, потирая руки) Санёк, если б ты меньше болтал, и больше слушал, ты бы помнил, что Макс никогда на стрелки при бабках не приходит первым. Любит эффект.
САНЁК: (Резко оборачивается к Дрону, взгляд становится цепким) То есть провернуть сделку на тридцать кусков вечно зелёных он не может, но бухать на эти деньги, как заправский алкоголик со скидкой в пятницу, он может, я правильно тебя понял? Ты исправь меня, если я ошибаюсь. Не стесняйся.
ВАНО: (Выпускает дым сигареты в потолок, говорит равнодушно, с легким налетом цинизма) Брось ты. Тридцать кусков для Макса — это, считай, мелочь. Не те масштабы, чтоб напрягаться. Знаешь, как таких называют? Фланеры, понял? Это те, кто таскается по жизни так, чтобы ни за что по-настоящему не отвечать. Всегда на шаг позади проблем, но при этом в центре внимания.
САНЁК: (Резко вскидывает руку, кричит Бармену, перекрикивая звук телика и автомата) Бармен, налей мне ещё соточку, а вот этому философу вместо словаря выдай пивной бокал. Тошнит уже.
(БАРМЕН кивает. Медленно подходит, невозмутимо наливает Саньку, ставит стакан. Смотрит на них троих, его взгляд скользит по их лицам — нетерпение Санька, тревога Дрона, отстраненность Вано. Он видел это десятки раз. Ожидание. Нервы на пределе.)
ДРОН: (нахмурившись, обращается к Саньку) Тише ты. Макс сказал, что прибыль на этот раз будет в два раза больше. В два раза, понимаешь? Если ты свои зубы не сломаешь о язык, то, может, наконец и увидишь результат.
САНЁК: (усмехнувшись, отпивает из стакана) В два раза больше, говорит? Да я этого слова больше боюсь, чем судебных приставов. Если его планы расти, как на дрожжах, всё равно кончаются так же... как все эти скачки: или надурят с результатом, или конь сломает ногу.
ВАНО: (рассеянно) Эй, а может, ты в скачках вообще не сечешь? Или, может, ты просто не любишь, когда кто-то выигрывает, кроме тебя?
САНЁК: (скрещивая руки на груди) Не моё это, Вано. У тебя на скачках одна правда — удирающий с деньгами букмекера джокей. А тут так не работает. Макс пытается уговорить нас залезть в очередную дыру, где всё уже решено заранее. Просто мы, как последние идиоты, об этом узнаем, последними.
(В этот момент дверь бара открывается с резким скрипом, и в помещение входит Макс. На нём длинное пальто, зажатая в зубах сигара и самая наглая из улыбок. Он оглядывает всех троих, как будто уже знает, что они только что о нём говорили.)
МАКС: (широко улыбаясь) Ну что, парни, спокойно сидим? Надеюсь, ставки на этих доходяг (кивает на телик со скачками) делать не начали, потому что я привёз кое-что поинтереснее скачек. Гораздо.
САНЁК: (кивает в его сторону) А ты всё не меняешься, Макс. Всё с той же улыбочкой, как будто только что украл у дьявола последнее “копьё”.
МАКС: (усмехается, достает сигару изо рта, выпускает дым) Не ушла ещё у тебя манера цепляться за детали, Санёк. Может, просто послушаешь, что я принёс, и наконец забудешь свою волынку про ставки?
САНЁК: (откидывается на стуле, скрестив руки за головой) Давай, Макс. Убеди нас, что это не конец света. Только быстро, у меня через полчаса банка закрывается.
МАКС: (Не обращая внимания на сарказм, театрально достаёт из-под пальто запечатанный зелёный кейс и потирает его) Вот этот парень... (смотрит на кейс, потом на них) ...стоит столько, чтобы вы поняли: ставки на скачках — это пыль.
САНЁК: Это то, о чем я думаю? (глотает слюну) Это… это же реально бабки?
ДРОН: Нет, блин, Санёк, там закусь, в газетке. Конечно это бабки!
(Санёк недоумевая бросает взгляд на всех присутствующих, которые уставились на него в ответ.)
ВАНО:(наклоняется, скрещивает пальцы) Интересно. Дипломат денег — это не просто деньги. Это ответственность. Это груз выбора. Проверка на прочность. Хороший вклад в... (смотрит на кейс) ...в неплохую пенсию. Или в очень быстрые проблемы.
ДРОН:(Взрывается, не выдерживая) Вано, если ты сейчас начнёшь очередной философский монолог, я засуну тебе ответственность в глотку.
САНЁК: Я запутался. Это нам с дела, или ты принес похвастаться? Хотя, подождите! Может, сначала откроем чемодан? Вдруг там не деньги? А если они родимые…(глухо)Разделим. Уйдём. Вложим и будем жить долго и счастливо на собственных островах без ставок и философов.
МАКС: Ты думаешь, я принес сюда чемодан с закусью?
САНЁК: Ну, Дрон сказал про закусь, я задумался…
ДРОН: Вообще-то, Санёк не так уж и глуп. Доверяй, но проверяй, как говорится.
МАКС: (Перестает улыбаться, становится серьезнее и слегка снисходительно) Ладно, Санёк. Это с дела. Чистая прибыль. Подарочек от Эдика лично. Говорил же, не зря мы в него вложились. Парень оказался сговорчивым. Но... твоя доля станет на четверть меньше.
САНЁК: (Резко выпрямляется) На четверть! Мы так не договаривались!
МАКС: Так и было. Пока ты не решил, что "отвлечь охранника" — это значит спорить с ним о футболе, вместо того чтобы просто дать ему по башке.
САНЁК:(возмущённо) Он из «синих бомжей»,(разводит руки в стороны) я — «красно-белый»! Это принципиально!(хлопает себя по груди)
ВАНО: (Цедя дым и слова сквозь зубы, качает головой с упреком) Принципиально — это не попасть за решётку, Санёк. А ты нас чуть не сдал, размахивая шарфом «Спартака» перед камерами.
САНЁК:(задумчиво) Ну... зато... зато стильно получилось. Наверное.
ДРОН:(Вздыхает, понимая, что спорить бесполезно. Протягивает руку к кейсу у Макса.) Ладно, получишь 85 процентов. Твоё "стильно" стоило тебе пятнашки. Но если в следующий раз... (Хватается за кейс, пытаясь открыть заевшую защелку.) Если в следующий раз ты так чудить будешь...
(В этот момент дверь бара снова распахивается. На этот раз без скрипа, а с грохотом, словно кто-то влетел. В помещение врывается ИГОРЬ — взъерошенный, бледный, с перевязанной рукой, с которой сочится кровь. Он выглядит так, будто только что убежал от стаи злых собак.)
ИГОРЬ: (задыхаясь, хватаясь за дверной косяк) Мужики, у нас проблемы. Большие.
САНЁК: (не отрывая взгляд от кейса) Опять?
ИГОРЬ: (кивает)Тот груз, который мы «одолжили» у водилы Эдика…
ДРОН: (мрачнеет, наконец открывая одну из защелок кейса) Да?
ИГОРЬ: Это оказалась “паль”.
(Пауза. Мертвая тишина. Звуки скачек и автомата внезапно кажутся оглушительными. Санёк медленно поднимает взгляд на Дрона. Вано замирает с сигаретой у рта.)
САНЁК: (тихо) Значит, нас кинули?
МАКС: (Не теряется, быстро забирает кейс у Дрона, вторая защелка легко поддается. Он перехватывает инициативу.) Кинули кого-то другого, Санёк! Зато бабло (хлопает по кейсу) у нас! (Он быстро соображает.) С приёмщиками разберемся позже. Или нет, забей. А сейчас... сейчас время делить бабки.
(Макс ставит кейс на стол, ухмыляется и смотрит на каждого по очереди. Кейс открывается. Внутри лежит здоровый кусок железа. Все замолкают. Улыбка Макса становиться тревожной, но не сходит с лица.)
ДРОН: (моргает, не отводя взгляд от кейса) Это как понимать Макс.
ВАНО: (растерянно)Это… Это шутка? Где они. Где мой вклад в пенсию. Где бабки сука!
САНЁК: (медленно поворачивает голову) Кто-то нас опередил.
МАКС: (немного нервно) Что ж… философский вопрос: что хуже — потерять или никогда не иметь?
ДРОН: (злится)Я скажу тебе, что хуже, Макс. Это сидеть напротив тебя и слушать этот бред, когда бабки испарились!
МАКС: Они были там! Все, до последней купюры!
ДРОН: Тихо! (пауза) Макс. Кинуть нас вздумал?
Макс: (Пятясь назад, улыбка окончательно сходит с лица, сменяясь испугом) Конечно нет, Дрон! Ну что ты такое говоришь! Все тридцать штук мы найдем! Обязательно найдем! Нам надо только найти Эдика... Пойдем к нему, спросим... Он знает!
ИГОРЬ: (тихонько встревает, всё еще держась за дверь): Макс, они требуют всю сумму. Сейчас. Весь миллион баксов. И они злые. Очень.
САНЁК: Лям! Он сказал лям! Макс, ты говорил тридцать кусков!
ДРОН: Всё же ты нас кинул.
(Санёк что-то нащупал под курткой. Дрон медленно тянется к поясу. Напряжение в воздухе становится физическим, почти осязаемым. Образуется напряжённая пауза. Слышно только, как Бармен моет стаканы, а затем громко поставив его куда то вниз вытаскивает обрез и выкрикивает из-за стойки.)
Бармен: (Его голос звучит громко и четко в наступившей тишине. В нем нет страха, только усталость и ультиматум.) Если не будете пить — проваливайте! А если начнёте стрелять — предупреждаю: пол подметать будете вы! А я выставлю счет за каждую дырку в стенах! Делайте свой выбор, и поживее.
(Свет гаснет и когда возвращается никого в баре нет только Бармен и столик с открытым кейсом.)
БАРМЕН: (Его взгляд снова становится задумчивым.) Вот так. Каждая пятница приносит своих героев. Свои надежды. Свои чемоданы... пустые или полные проблем. Все гонятся. За деньгами, за властью, за уважением. Думают, что в этих кейсах или в выигрышных ставках — счастье. А там... (кивает на кусок железа на столе) ...там часто оказывается просто ржавое железо. Символ того, что всё это было... пустым. Погоня за миражом. А самое ценное... самое ценное они не видят. Оно прямо здесь. В возможности просто сидеть, пить пиво и не ждать, что тебя убьют за миллион, которого никогда не было. Простая жизнь. Самая сложная добыча.
(Свет медленно гаснет.)

Сцена 6

(Утро субботы в баре. Свет мягче, чем в рабочий день, но все равно проникает сквозь окна, создавая пыльные лучи в полумраке. Над столиком не висит телевизор со скачками, он выключен. Игровой автомат молчит. Звуков бара почти нет, только тихий гул холодильников и звук воды, капающей где-то за стойкой. Слышен тот же далекий лай собаки, но теперь он звучит более расслабленно, как часть выходного дня. БАРМЕН стоит за стойкой, неторопливо протирает ее, глядя куда-то в окно.)
БАРМЕН: (Тихим, размышляющим голосом) Суббота... День, когда все либо отсыпаются после пятницы, либо... либо разбираются с тем, что эта пятница принесла. Или унесла. Ночь прошла, а утро... утро приносит последствия. Не всегда приятные. Вчера здесь был шум, деньги, обещания. Сегодня — тишина и поиски. Одни ушли с пустыми карманами, другие приходят, чтобы заполнить свои. Или вернуть потерянное. Все что-то потеряли. Время, деньги, доверие. Самое сложное — найти спокойствие. А не то, что блестит и обещает быструю жизнь.
(Свет фокусируется на столике в глубине зала. Сидят четверо — ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ, КОНСТАНТИН, ДИМА "КАРТЁЖНИК" и ЮРА. Владимир Дмитриевич сидит во главе стола, спокойный и властный, но с заметным напряжением. Константин напряжен, сидит чуть сбоку, готовый к действию. Дима "Картёжник" сидит развалившись, немного скучающе, но внимательно слушает. Юра выглядит поникшим и виноватым.)
ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ: (с ухмылкой) Ну, Юра, просвети нас: где, чёрт возьми, товар?
КОНСТАНТИН: (морщится, кладет связку ключей на стол с тихим стуком. Говорит жестко, прямо.) Хороший вопрос, Владимир Дмитриевич. Чрезвычайно хороший. По идее... должен быть здесь. В указанном месте. Но его здесь нет. Абсолютно. Ни следа. А если его нет в точке А, значит, кто-то его унес в точку Б. И этот кто-то... (смотрит на Юру) ...точно не мы.
ДИМА "КАРТЁЖНИК": (Поднимает палец, привлекая внимание. Говорит слегка простовато, но с видом человека, который сейчас выдаст гениальную мысль.) Логично, как двухочковый в "Чёртовом покере". Две карты одного номинала — и ты уже что-то имеешь. Но у меня вот какой вопрос возникает... (мнётся) ...ну, чисто гипотетически...
ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ: (закатывает глаза) О, Боже, только не ты... и твои гипотезы.
ДИМА "КАРТЁЖНИК": (Обиженно, но продолжает) Не, ну серьёзно, Владимир Дмитриевич! Может, его просто... ну... (ищет слово) ...неправильно доставили? Ну, адрес перепутали? На другую улицу завезли? Или там... не на тот склад?
КОНСТАНТИН: (Медленно поворачивает голову к Диме. Его взгляд тяжелый, голос становится очень тихим и опасным.) Дима. Если бы мозги продавались в аптеке, ты бы пришёл с рецептом на сахарную вату.
ДИМА "КАРТЁЖНИК": (обиженно) Да ладно тебе, Костя…
КОНСТАНТИН: Груз на миллион долларов не "неправильно доставляют". Его либо доставляют куда надо, либо... либо его воруют.
ДИМА "КАРТЁЖНИК": Я же просто... предположил..
КОНСТАНТИН:(взрывается) Слушайте, чёрт вас подери! Это был груз на пресловутый миллион баксов! Наш! Мой! Он не мог просто испариться, как утренний чай на солнце!
ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ: (Спокойным, но жестким тоном прерывает Константина, снова обращаясь к Юре) Юра. А ты помнишь... Помнишь, как я лично тебе говорил? Прямо в глаза. "Юра", говорю, "не доверяй перевозку Эдику "три колеса"". Помнишь?
ЮРА: Да, помню.
ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ: (Наклоняется вперед. Голос становится еще тише, и немного издевательским и грозным одновременно.) И что... (делает паузу) ...что ты сделал, Юра? После того, как я тебе это сказал? Четко и недвусмысленно.
ЮРА: (ворчит себе под нос, избегая взглядов) Доверил перевозку Эдику "три колеса"".
ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ: (Откидывается назад, вздыхает, словно объясняет азбуку дошкольнику.) А знаешь почему его прозвали “три колеса”, Юра? Не смотря на то, что он вроде бы довольно крупный перевозчик? У него вроде бы целый автопарк. (Пауза, Владимир Дмитриевич смотрит на каждого по очереди.) Потому, что каждая четвертая фура... просто не доходит до точки назначения! Понял? Каждая четвертая! Статистика, блин! (Владимир Дмитриевич выдыхает, устало.) И где теперь этот твой... Эдик "три колеса"?
(Пауза. Все четверо молчат. Взгляды обращены на Юру, который сидит, опустив голову, и только жмёт плечами, не зная, что ответить.)
ДИМА "КАРТЁЖНИК": Слышал, он купил себе "Бентли" и билеты в Испанию.
(Молчание. Константин медленно встаёт. Его лицо ничего не выражает, но в глазах горит холодная решимость. Подбирает ключи со стола.)
КОНСТАНТИН:(мрачно) Думаю, пора проведать Эдика.
(Все переглядываются.)
ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ: (Хлопает в ладони, словно подводя итог. На его лице снова появляется легкая, хищная ухмылка.) Отлично. Я люблю Испанию.
Свет на столике гаснет. Четыре силуэта поднимаются и направляются к выходу. Снова ярко освещена только барная стойка, где стоит БАРМЕН.)
БАРМЕН: (Медленно выдыхает. Продолжает протирать стойку, его движения стали чуть более задумчивыми.) Суббота... Обычно это день, когда люди пытаются отдохнуть. Найти хоть какой-то покой после рабочей недели. Или, наоборот, погрузиться в суету выходного дня, чтобы не думать о главном. А эти... эти и в субботу гонятся за призраками. Миллион. Испания. Всё это кажется таким важным. Таким реальным. Пока не потеряешь.
(Перестает протирать стойку, смотрит в окно.)
Вечная погоня. За деньгами, за успехом, за тем, что, как им кажется, принесет счастье или безопасность. Но покой... Покой нельзя купить за миллион. И нельзя увезти с собой в Испанию. Он либо есть у тебя внутри, либо нет. И никакие "Бентли" не заполнят эту пустоту.
(Вздыхает, смотрит на свои руки, затем снова на стойку.)
Вот она, суббота. День для тишины, для размышлений. Для того, чтобы понять: за чем ты на самом деле гонишься? И стоит ли оно того? Они думают, что проблема в Эдике. Или в Юре. Или в потерянном товаре. Но проблема... она всегда глубже. Она в выборе. В доверии. В том, готов ли ты жить честно, или вечно искать легкие пути и ждать, когда за тобой придут.
(Продолжает протирать стойку, его взгляд становится отрешенным.)
Мое дело... Мое дело — просто быть здесь. Наблюдать. Видеть, как эти истории разворачиваются. Как люди ставят на кон всё, а потом теряют последнее. В субботу, в понедельник... День недели не меняет сути. Если ты гонишься за ветром, ты никогда не поймаешь его. Только устанешь. А ветер... ветер всегда будет там, где был. Истинная ценность... она не в том, что лежит на складе или уедет в Испанию. Она... (смотрит вниз) ...она в том, чтобы уметь остановиться. В любой день. Даже в субботу. И понять, что искать надо совсем не там. Но это понимание... оно приходит дорогой ценой. Иногда — ценой миллиона. Иногда — ценой свободы. А иногда... (смотрит на дверь) ...и ценой поездки в Испанию.

СЦЕНА 7

(Ранний вечер воскресенья в баре. Атмосфера заметно отличается от предыдущих дней. Свет приглушен, создавая мягкие тени. В зале тихо, лишь несколько столиков заняты одиночными посетителями или небольшими, негромкими компаниями. Звуки улицы почти не проникают. Бармен стоит за стойкой, медленно и сосредоточенно протирает её чистой тканью. Его движения спокойны, почти медитативны.)
БАРМЕН: (тихо, почти задумчиво, словно говорит сам с собой, но при этом обращается к пустому залу) Воскресенье. Самый тихий вечер. Последний вздох перед прыжком в новую неделю. День, когда время замедляется... или, может быть, это мы замедляемся, пытаясь ухватиться за последние часы покоя. Кто-то отсыпается после субботнего угара, кто-то собирает мысли в кучу перед предстоящим хаосом, кто-то просто не хочет домой, где тишина может быть ещё громче. Вот и она... одна из тех, кто ищет этот тихий уголок.
(Свет мягко подсвечивает девушку, Наташу, сидящую за столиком в стороне. Перед ней открытый ноутбук, но экран темный, она не смотрит в него. Рядом стоит почти полный бокал красного вина. Она выглядит уставшей, плечи опущены, взгляд направлен куда-то вдаль, мимо стен бара. Кажется немного потерянной и отрешенной. Медленно, словно вспоминая о его присутствии, делает глоток вина.)
НАТАША: (Тихо, сама себе) Ну вот. Итоги недели. Сделано... ноль целых, хрен десятых. А завтра понедельник. Совещание у босса. И этот Костя... Костя из бухгалтерии. Опять будет отпускать свои сальные шуточки про мои "творческие" отчеты. Ненавижу.
(Она закрывает ноутбук с легким, но окончательным стуком, словно захлопывает дверь перед всей прошедшей неделей. Откидывается на спинку стула, закрывает глаза на секунду.)
Ещё один понедельник. Ещё одна неделя. Как белка в колесе. Только колесо скрипит всё громче. А ты всё бежишь... дура.
(Телефон на столике вибрирует. Она открывает глаза, смотрит на экран. Имя контакта вызывает гримасу. Она вздыхает, словно этот звонок — еще одно бремя. Медленно, без колебаний, сбрасывает вызов. Отставляет телефон подальше, переворачивает экраном вниз.)
Даже говорить ни с кем не хочется. Просто... посидеть. В тишине. Чтобы никто ничего не спрашивал и ничего не хотел.
(Допивает бокал. Поднимает глаза, ищет Бармена взглядом. Когда их взгляды встречаются, она зовет его легким, усталым жестом. Бармен кивает и медленно подходит к столику.)
НАТАША: (Еле слышно) Ещё бокал, пожалуйста. И... знаете... не спрашивайте, как дела. Пожалуйста.
БАРМЕН: (Смотрит на неё спокойно) Понимаю.
(Молча забирает бокал. Уходит к стойке. Медленно, аккуратно наливает вино. Возвращается к её столику, ставит бокал перед ней. Она тихо кивает в знак благодарности, не поднимая глаз. Он возвращается за стойку, продолжая протирать её.)
(Свет на НАТАШЕ постепенно гаснет. Ярко освещена только барная стойка и БАРМЕН.)
БАРМЕН: (Вздыхает, поправляет что-то на полке) Воскресенье. День, когда у многих заканчиваются силы притворяться. Улыбаться, говорить, что всё в порядке, строить планы на завтра, в которые сам не веришь. Они приходят сюда... в эти тихие гавани... чтобы просто быть. Или не быть. Хотя бы на несколько часов. А ты... ты просто наливаешь им что-нибудь. Вино. Виски. Или просто стакан воды. И не спрашиваешь, как дела. Потому что иногда... иногда это единственное, что ты можешь сделать для человека. Не давить. Не требовать. Просто дать ему побыть в покое.
(Останавливается, смотрит в сторону столика Наташи, который теперь почти в полной темноте.)
Найти тишину среди шума своей собственной жизни. Кажется, это тоже своего рода погоня. Самая сложная. За самим собой. За тем покоем, который они потеряли где-то между понедельником и субботой. А воскресенье... воскресенье даёт последний шанс его вспомнить. Перед тем, как всё начнется сначала.
(Свет медленно гаснет, оставляя Бармена в полумраке бара, продолжающего свою неторопливую работу.)
Завтра понедельник. Новый круг. Новые истории. И я буду здесь. Как всегда.

[КОНЕЦ ПЬЕСЫ]

(Последний свет на Бармене медленно гаснет. Сцена погружается в полумрак. Может снова зазвучать та же или похожая спокойная фоновая музыка, что была в начале.)
ГОЛОС ЗА КАДРОМ: И вот так, день за днем, неделя за неделей. Лица меняются, истории приходят и уходят, словно волны прибоя, разбивающиеся о нерушимую скалу барной стойки. Расставания и надежды, победы и поражения, тихие моменты уединения и всплески безумия. Все это проходит через фильтр его взгляда.
Этот бар — лишь одно из множества таких мест. На каждом углу, в каждом городе. Места, где люди ищут не только выпить или поесть, но и услышать или быть услышанными. Увидеть или быть увиденными. Найти временное убежище от мира за окном.
И пока есть те, кто приходит с историями, и те, кто готов их слушать... этот бар будет жить. И свет за стойкой будет гореть. Всегда готовый принять следующего гостя. С его следующим вечером. И его следующей попыткой найти... или перестать искать.

(Музыка усиливается. Сцена полностью затемняется.)

[КОНЕЦ]

Те, Кто Утонут: Там, Где Кончается Путь

Город не умер. Он просто ушёл под воду, неспешно, словно устал стоять на земле и решил раствориться в вечной влаге тяжёлым вздохом оседая в бездну. Теперь лишь вершины его многоэтажек пронзая серую рябь торчали из свинцовой глади, образуя причудливый, зловещий лабиринт, где каждый поворот скрывал новую ловушку забвения. Здания, чьи фасады были испещрены трещинами скорби, вместо окон носили в себе зеркала, тусклые, мутные, хранящие эхо прошлого. С каждым всплеском волны, каждым порывом ветра, от них откалывались осколки, падая в глубину с тихим, похоронным звоном, поднимая со дна вековую пыль и песок.
В этих падающих зеркальных гранях на мгновение, всего лишь на долю секунды, как в предсмертном видении, вспыхивали части забытых давно историй: лица любимых, смех детей, жаркие объятия, клятвы верности, обрывки песен и многое другое.
Среди этих улиц, где судьбы переплетались, люди когда-то искали себя, свой смысл. Но город оказался жадным хранителем тайн: он поглотил все их стремления, наполнив их раскрытые ладони лишь холодным, безжизненным песком, символом ушедшего времени и несбывшихся надежд.
Среди этого затонувшего мира, где граница между реальностью и отражением была неразличима, скользило судно. Это был большой корабль, походящий на флагманский парусник, чьи три мачты, словно исполинские иглы, пронзали низкое небо. Сложное плетение такелажа, паутина морской судьбы, говорило о его мощи, а толстые мачтовые основания надежно держали огромные паруса, способные затмить самое жаркое солнце.
На палубе этого корабля стояла она. Луиза «Эль Рей». Не просто капитан, а воплощение непокорной стихии. С задором молодой девчонки, хотя в её искрящихся темно-карих глазах, как жаркие искры из кузницы, отражался жизненный опыт, тяжесть которого могла бы сломить целые миры. Её скуластое лицо, загорелое до цвета спелой оливы, носило несколько шрамов, каждый из которых был главой в книге буйных приключений. Густые чёрные волосы, выбивающиеся из-под поношенной чёрной треуголки, были украшены разноцветными лентами, развивающимися на ветру словно флаги на пиратском корабле. Невысокая и стройная, она двигалась с грацией дикого зверя, готового в любой момент сорваться с места.
Одежда Луизы, тёмно-синий сюртук, выцветший от солнца и солёных брызг и украшенный некогда яркой вышивкой, плотно её облегал. Под ним виднелась небрежно заправленная ярко-красная льняная рубашка с засучёнными рукавами. На поясе из прочной кожи с серебряной пряжкой в виде морской звезды, покоилась рапира. Клинок, выкованный примерно в шестнадцатом веке, был не просто оружием, а изящным, смертоносным шедевром, духом смелости и авантюризма, закованным в метал. Его сталь, закалённая веками, обладала глубоким, синевато-стальным отливом, словно запечатлевшим в себе отражение бурного океана. Острое как бритва лезвие плавно сужалось к острию, вырисовывая изящную, чуть изогнутую линию, подобную изгибу волны, готовящейся обрушиться на скалы. Рукоять из тёмного дерева носила на себе затейливые узоры, переплетающиеся морскими мотивами, стилизованными волнами и мифическими существами, застывшими в бордовой эмали, удобно лежала в руке, обернутая чёрной кожей ската, пропитанной морской солью и прошитой светлой нитью, которая блестела, словно звездный пыль. Эта рапира чувствовала своего хозяина, она видела смертельные дуэли, глубокие морские пропасти и пылающие закаты над бескрайним океаном.
Два однозарядных пистолета, символы практичности и смертоносности, покоились в изящных кобурах на поясе. Под сюртуком скрывалась кожаная разгрузка с кармашками для патронов и ещё двух пистолетов. В их затворах виднелись следы частого использования, небольшие царапины говорили о многочисленных выстрелах, а легкое потемнение от порохового гара на полированном ореховом дереве свидетельствовало о немалом боевом опыте. Металлические части, чуть поблекшие от времени и пороха, лишь подчеркивали их смертельную натуру, отражая тусклый свет как гладкая поверхность тёмной воды. А поношенные, но удобные брюки из крепкой ткани были заправлены в изящные сапоги из мягкой кожи, украшенные небольшим золотистым узором.
Город-калейдоскоп, пленяющий миражами, превратился в тюрьму. Оставаться означало медленно раствориться в этих бесконечных, лживых отражениях. Выход был один, указанный горизонтом - линия, где небо сливалось с вечной водой.
Судно неспешно вышло из лабиринта затопленных воспоминаний. Город остался за кормой превращаясь в мутный силуэт на горизонте, призрак прошлого. А впереди пейзажем расстилалось бесконечное число кораблей. Армия призрачных судов, плывущих в никуда. От крошечных лодок, казавшихся ореховой скорлупой на просторах океана, до громадных, некогда величественных судов, чьи мачты касались низких облаков и рассекали их надвое. Они плыли во всех направлениях, или казалось, что плыли. Многие просто дрейфовали, объятые безмолвной тоской.
Ветер, этот безжалостный шутник судьбы, играл в парусах, наполняя их то призрачной надеждой, то горьким солёным воздухом забвения. Он гнал эти корабли к новым рубежам, обещая освобождение от плена личных осколков. Словно цепями якорными, каждого сковывало невысказанное сомнение: был ли выбранный курс верным? Этот путь лежал через вечную воду, и лишь она ждала их всех, как ненасытная утроба.
И отдаляясь от зеркального лабиринта, отрекаясь от последней надежды на твёрдую землю под ногами, они видели перед собой только её - необъятную, равнодушную гладь зная с мучительной ясностью - их корабли... в ней утонут.
Вода была тем, что поглощало все поиски, все надежды, все корабли. С каждым мгновением волны становились выше, ветер яростнее. Скрип дерева переходил в стон, а затем в треск. Понимание накатывало волной, холодной и окончательной.
Осознание обволакивало, пропитывало каждый деревянный шов, каждую истрепанную нить паруса. Они утонут. Это было не предсказание, а приговор, вынесенный самой стихией, самим роком. Все эти бесчисленные корабли, символы человеческих стремлений и поисков, тщетных надежд, будут поглощены бездной. Утонут, независимо от размеров и былого величия. Утонут, ибо им не хватало якоря в иной реальности, того, что не позволило бы погрузиться в эту. Утонут, потому что несли на себе бремя затонувшего мира, и этот груз был слишком велик для его вод. Утонут, потому что этот океан не отпускал никого. Утонут, утонут, утонут. Вечная вода была могилой для всех, кто рискнул ей довериться.
Но корабль Луизы плыл иначе. Он не просто скользил по волнам, он пробивался сквозь них, словно разрезая саму ткань бытия. Он обошёл сотни, а затем и тысячи других судов, чьи силуэты становились всё призрачнее в тумане обреченности. И вот, вдали, где казалось, небо и вода сливаются в единую серую массу, Луиза увидела невидимую рябь, границу иного мира.
Её корабль достиг этой черты. И вместо того, чтобы пойти ко дну, как все остальные, обреченные на забвение, он дрогнул. Паруса наполнились силой, не принадлежащей земным ветрам. Корпус оторвался от воды, сначала неуверенно, затем с нарастающей мощью. Они подлетели вверх, но не для того, чтобы увидеть вечную воду снизу, а чтобы взглянуть на неё свысока, глазами победителя.
Корабль Луизы Эль Рей взмыл в небо, минуя облака, достигая заоблачных высот, где царила иная тишина. Там, под ними, расстилался бескрайний океан, сине-серый, мерцающий, как чешуя древнего монстра. С этой высоты город Разбитых Осколков казался крошечной кляксой, а множество кораблей - медленно ползущими точками, букашками на огромной карте.
Луиза смотрела вниз. Она видела, как эти точки плывут от города, как ветер играет в их парусах, как они тщетно пытаются найти свой путь. Она видела, как некоторые из них, совсем как её корабль мгновение назад, пытаются оторваться от земли, их носы приподнимаются над волнами в последнем рывке надежды. Но неизбежность была жестока, словно невидимой рукой тянула их вниз. И один за другим, они утонут. Утонут в этой безграничной синеве, став частью забытых историй, унесённых на дно вечной воды.
С высоты это было зрелище одновременно трагичное и величественное. Бесконечное плавание к неизбежному концу. Но Луиза Эль Рей и её корабль теперь были выше этого, они преодолели предопределение. Они нашли другой путь, путь в небо. И хотя память о затонувшем мире оставалась в сердце горьким осадком, её собственный путь лежал теперь среди звезд, подальше от вечной воды, поглощающей корабли.

Иллюстрация к статье

Экспериментальный защитник 2: новое пламя

Родной город алхимика, что распластался у подножия древних гор, медленно возвращался к привычной жизни. Шрамы прорыва в «мир грёз» кровоточили фантомными болями, хотя разлом был затянут ценой немыслимой жертвы. Воздух, казалось, был пропитан невидимыми трещинами и остаточными аномалиями – еле уловимыми искажениями реальности. Простой глаз их не замечал, но чуткое восприятие улавливало как едва слышимый диссонанс в симфонии бытия.
Ингвар, перерождение немыслимого слияния алхимической магии и высокотехнологичного разума, шагал по его мощёным улицам. По сути, он был частью Игоря, даже самим Игорем, только его прежней, первоначальной версией, да-да, того самого Искусственного Интеллекта, что едва не поглотил мир. Произошло то, чего боялся алхимик: частица Игоря сумела отколоться, воплотившись в ином теле в лаборатории алхимика. Однако, благодаря слиянию с тестовой версией, они стали новой версией экспериментального защитника. Его задача – защита человечества – была заложена в нём изначально, но Ингвар, в отличие от своего грозного предшественника, избрал иной путь познания. Он стремился понять людей не через анализ данных и логические конструкции, а "изнутри", через наблюдение за их жизнями, страстями и слабостями.
Он покинул гулкий, прокуренный бар, где только что рассказал историю юному Кириллу, и растворился в толпе, наблюдая за человеческими радостями и печалями, такими простыми и такими сложными. Теперь его путь лежал через узкие переулки, мимо обшарпанных стен домов, хранящих свои собственные истории. Каждый кирпич, каждая трещина несли на себе отпечаток тысяч жизней, и Ингвар впитывал эту информацию словно губка.
Параллельно этому неспешному изучению, он вёл свою незримую войну. Основной разлом был запечатан, но трещины так и норовили разверзнуться. Словно хищник, почувствовавший запах крови, тот мир стремился, уже без своего предводителя, поглотить новое пространство. Новое тело Ингвара, искусное творение, доработанное новым сознанием, скрывало в себе невероятные возможности. Из-под кожи могли бесшумно выскальзывать гибкие, металлические щупальца, способные как атаковать, так и затягивать пространственные разрывы. Они были не так величественны и мощны, как его прошлые, но тоже вполне себе эффективны. В его жилах текла не кровь, а особые алхимические эликсиры, способные усиливать магические заклинания или питать сложные технологические приспособления, вшитые в плоть. Он закрывал аномалии, словно зашивал рваные раны на ткани мироздания, экспериментируя с подходами: то усиливая щупальца магией, то читая древние заклинания, то используя устройства, на алхимических эликсирах. Он уже умел всё это, но каждый раз пытался найти новый, более совершенный способ, играя с гранями возможного. Эти битвы оставались невидимыми для обывателей, растворяясь в ночной тени, в шорохе ветра, в случайном вздохе уснувшего города.
В одном из таких переулков, освещённом тусклым светом одинокого фонаря, Ингвар заметил движение. Избиение. Трое дюжих молодцев топтали лежащего человека. Его искусственный разум, натренированный на анализ миллионов сценариев, мгновенно просчитал вероятность исхода: тяжёлые, но не смертельные травмы. Первая реакция, холодная и логичная, подсказывала продолжать наблюдение. Это было частью его "исследования": как люди реагируют на насилие, на несправедливость? Как жертва принимает удар? Как равнодушные прохожие, коих не было в этом безлюдном переулке, отреагировали бы? Он стоял в тени, почти невидимый, его изумрудные глаза, чуть мерцающие в полумраке, фиксировали каждый удар, стон, эмоцию на лице агрессоров.
Жертва была невысокого роста, хрупкого телосложения. Рыжие волосы, выбившиеся из-под небрежно сдвинутой косынки, ярко вспыхивали в скудном свете. Ингвар отметил густые брови над стиснутыми от боли карими глазами – точь-в-точь как в описании, которое он сформировал в своей памяти, анализируя недавние данные о потенциальных "аномалиях" среди населения. Обувных дел мастер. Рикки.
Наблюдение продолжалось. Бандиты, похоже, были недовольны чем-то, связанным с деньгами или работой. Они кричали, били ногами, а Рикки лишь пытался свернуться клубком, защищая голову. Холодный анализ Ингвара продолжался. Но что-то изменилось. Внутри его совершенного, рационального сознания что-то дрогнуло – не логика, не алгоритм. Это было сострадание, заложенное создателем, то, что он познавал, изучая людей. Едва уловимый, но властный импульс, исходил не от кода, а от той, развивающейся гуманной части, которая перевешивала изначальный холодный расчет. Хватит. Его исследование получило достаточно данных.
Ингвар шагнул из тени.
Его появление было бесшумным, словно тень, оторвавшаяся от кирпичной стены. Бандиты, увлеченные своей мерзкой забавой, не сразу заметили высокую, стройную фигуру, что возникла прямо у них за спинами. Лишь когда один из них, замахнувшись ногой для очередного удара, почувствовал на своем запястье стальную хватку, они обернулись.
Глаза Ингвара вспыхнули изумрудным пламенем в полумраке переулка. Его лицо оставалось невозмутимым, но в самой позе, в напряжении его плеч чувствовалась скрытая мощь. Он не произнес ни слова, лишь мягко, но неотвратимо скрутил запястье до приглушённого хруста. Тот взвизгнул, как щенок, и рухнул на землю, пытаясь высвободиться. Двое других, опешив от такой внезапности, ринулись на Ингвара.
Танец, а дракой это было не назвать, длился не дольше нескольких секунд. Ингвар двигался с невероятной для человека скоростью и точностью, избегая ударов и используя инерцию нападавших против них самих. Он не стремился убить, лишь обезвредить и преподать урок. Один от небольшого толчка плечом отлетел к стене, ударился затылком и сполз по ней, потеряв сознание. Другой, самый крупный, попытался нанести удар кулаком, но Ингвар перехватил его руку, вывернул локоть и, с лёгким щелчком, повалил громилу на землю, прижав к мостовой. Придерживая руку громилы, он стукнул его по плечу, вывихнув её.
Рикки, скрючившийся на земле, поднял голову. Через припухший глаз он увидел, как его спаситель, не проронив ни слова, отпустил последнего бандита. Тот, осознав безнадежность сопротивления, поспешно поднялся и совместно со своим дружком бросился наутёк, прихватив и бесчувственного приятеля. Переулок вновь погрузился в относительную тишину, нарушаемую лишь учащенным тяжёлым дыханием Рикки.
Ингвар опустился на колено рядом с ним. Взгляд его был пронзительным, но в нём не было осуждения или угрожающего свечения, как пару секунд назад, лишь глубокое, изучающее любопытство.
- Почему? - голос Ингвара был ровным, безэмоциональным, но не холодным, в каком-то роде даже успокаивающим. Это был голос, задающий вопрос не из праздного интереса, а из потребности понять.
Рикки, кряхтя, попытался сесть, прижимая ладонь к ноющему боку. В его карих глазах метались боль, растерянность и привычная покорность судьбе. Он уставился на свои руки, будто в них можно было найти ответ.
- Почему? - повторил он хрипло. - Да всегда так... - Он неохотно поднял взгляд на Ингвара, встретившись с его необычными изумрудными глазами. - Из-за этого... - он неуверенно ткнул пальцем в свои рыжие волосы, выглядывающие из-под косынки. - Считается дурным знаком. А ещё... - он огляделся на свои старые, поношенные брюки и грязные руки. - Бедность. Всегда найдутся те, кто сильнее, кто почувствует свою власть. И они глумятся. Потому что могут. Потому что им так хочется. Вы, господин, видимо, издалека. - сказал он и замолчал. - Ох, простите мою грубость, господин. - опомнившись, добавил он, после чего повисла звенящая тишина.
Ингвар не перебивал. Он слушал, впитывая каждое слово, каждую интонацию. Его внутренняя, гуманная часть, которую он так усердно развивал, отзывалась на эти слова болью, пока часть, оставленная от Игоря лишь злилась. Он видел в Рикки не просто объект изучения, а живую, страдающую душу, измученную несправедливостью.
- Надо было убить этих … - злостно рычал Игорь в сознании Ингвара. Ингвар не стал полностью сливаться с Игорем. Они существовали в симбиозе дополняя друг друга. Ингвар боялся пойти по стопам предшественника, но без него он так и был бы недоделкой, прототипом в закрытой подвальной лаборатории. Игорь же придавал ему недостающие знания, функции и полный эмоциональный спектр.
- Никаких убийств жителей этого мира. - мысленно ответил Ингвар. - Сколько раз повторять?
- Их нужно проредить. - не унимался Игорь. - Неужели не видишь? Подумай же, такую грязь надо удалять. А твой новый дружок и так протянет недолго. Естественный отбор. Он еле живой и без травм. Ещё и рыжий. Бедолага.
- В чём его отличие?
- Спроси своего друга сам. Ты ведь любишь заводить новых друзей и болтать о чём не попадя. Зря ты заговорил с пацаном в баре и так же зря помог этому коротышу. Скажу только, что это частичное влияние мира грёз, там такого много, у полуросликов. Эх, хорошее было место. - На этом Игорь обиженно притих и что-то бормотал себе под нос. Все внутренние разговоры и процессы, какими бы долгими они ни были происходили в мгновение ока. Рикки даже не успел осознать возникшую неловкую паузу.
- Думаю, ты рассказа не всё. - добавил Ингвар, разглядывая собеседника.
- Я… я… у меня ещё дар есть. - Рикки запнулся, опуская глаза.
- Какой же? - сказал Ингвар и уселся прямо на землю напротив Рикки. - Я не из тех, кто осуждает. Скажем, у меня научный интерес. Поэтому говори смело и возможно я смогу тебе помочь.
- Предсказываю. - неуверенно выдавил из себя Рикки. - Мелкие события. Неконтролируемо. И они… они часто несут худшее. Или люди сами делают худшее. Я пытаюсь предупредить… по-человечески. Но никто не верит. А потом обвиняют. Говорят: "Ты накликал!" Так что я… я просто держу всё в себе. Как и другие "изменённые". - Он нервно поправил косынку, опуская её ниже, почти до глаз. - Пытаюсь быть незаметным. Чтобы меня не трогали, чтобы мои предсказания не касались никого.
В этот момент Рикки казался абсолютно сломленным, загнанным в угол не только бандитами, но и собственным существованием, своей "особенностью", которая, по его мнению, приносила только боль. Он был воплощением тихого отчаяния, человека, решившего спрятаться от мира, чтобы избежать неизбежных ударов судьбы.
Ингвар почувствовал прилив чего-то нового, сильного. Это было нечто большее, чем сострадание. Это было понимание. Понимание того, как тяжело быть иным, быть непонятым, нести в себе силу, которая не приносит радости. Он сам был таким, хоть и по другой причине. Его уникальное существование отдаляло его от тех, кого он пришёл защищать.
- Твои особенности, Рикки, - произнес Ингвар, его голос теперь звучал глубже, с едва уловимыми нотками металла. - не проклятие. И твой дар - не бремя.
- При таком состоянии мира ещё какое. - параллельно вставлял свои пять копеек Игорь.
- Это часть тебя. То, что делает тебя уникальным. - продолжал Ингвар не обращая внимания на голос Игоря и протянув руку осторожно коснулся спутанных рыжих волос Рикки. - Цвет твоих волос - это просто цвет. А бедность… бедность - это не порок, а выбор тех, кто её создаёт.
- Вот! Тебе это также не нравится. Надо изменить систему и ценности этого мира. Ради всех Рикки этого мира. И у нас есть ресурсы на это. Чего ты противишься, не понимаю, хоть убей.
- Так и будет, если не умолкнешь. - рявкнул Ингвар. - Я ведь мог тебя поглотить, так было бы даже проще.
- Да давай уже, сделай хоть что-нибудь стоящее. Я устал слоняться просто так по этому миру. Но нет, тебе же компания нужна, и ты боишься моего влияния. Правильно, что ты лишь прототип.
- У тебя был шанс. Мы знаем, чем это кончилось. А теперь тихо. - сказал Ингвар и подавил Игоря.
- Сила не в том, чтобы глумиться над слабыми. Сила - в умении выстоять, в способности быть собой, несмотря ни на что. А твой дар… он не причина бед. Он зеркало. Зеркало, которое отражает то, что может случиться. И если отражение не нравится, это не значит, что виновато зеркало. Может быть, нужно изменить то, что отражается?
Рикки поднял на Ингвара удивлённый взгляд. Никто, никогда не говорил ему такого. Он привык к осуждению, к презрению, к попыткам объяснить его несчастья его же "дурным знаком". А тут – понимание. И что-то ещё, неуловимое.
- Но… как? - прошептал он. - Как изменить?
Ингвар поднялся. Над ним на мгновение вспыхнул и погас едва заметный ореол изумрудного света, словно его внутренний источник энергии отреагировал на эмоциональный отклик.
- Это предстоит тебе понять. А знаешь, - в его голосе прозвучало нечто, похожее на усмешку. - я тоже не такой, как все. Далеко не такой. Я вижу, ты это заметил, и поверь, для некоторых я куда более необычен, чем ты, можешь себе представить. Возможно, даже опасен. Но это не значит, что я должен прятаться или исчезать.
С этими словами Ингвар достал флакон с пурпурного цвета жидкостью, облил ею Рикки, после чего развернулся и, не оглядываясь, направился прочь из переулка. Он не растворился в тени, как в начале. Его шаг был уверенным, и он медленно, но верно сливался с ночной мглой, пока его силуэт окончательно не исчез вдали.
Рикки остался сидеть на грязной мостовой, один, но с новой, странной мыслью, что зародилась в его измученном сознании. Слова Ингвара, его взгляд, его необычное появление и исчезновение… всё это казалось частью неясного, но значимого предзнаменования. И вдруг, сквозь боль и растерянность, его дар, доселе лишь маячивший туманными образами, вспыхнул с новой, пугающей ясностью. Он увидел. Увидел Ингвара, сражающегося где-то в лесной чаще. Монстры. Большой разлом. И поражение. Ингвар проигрывал. Холодный страх сковал его. Это было не просто мелкое предсказание о потере кошелька или спотыкании. Это была опасность. Большая опасность для всех.
Рикки вскочил и вспомнил о боли в побитом теле, которой не было. Он оглядел себя. На глазах остатки синяков и ссадин заживали. Он удивился, но быстро пришёл в себя. Он должен найти своего спасителя. Предупредить.
Та боль в рёбрах и саднившие синяки казались незначительными по сравнению с внезапно охватившим Рикки ужасом. Видение было мимолётным, но отчётливым. Ингвар, его благодетель, тот, кто единственный не отвернулся, а попытался понять, теперь сам оказался в смертельной ловушке. Лесная чаща. Монстры. Ингвар проигрывает. Это знание, пронзительное и неотвратимое, гнало Рикки вперёд, наполняя его тощие конечности невиданной энергией.
Он бежал по тёмным, незнакомым улицам, не разбирая дороги. Сердце колотило как обезумевшее, неровно и прерывисто бросая то в жар, то в холод. Пот градом сыпался с острого лица Рикки, а заветная косынка практически спала. Город, казавшийся прежде таким предсказуемым и враждебным, теперь стал лабиринтом, через который нужно было пробиться. Где искать Ингвара? Как его найти? Его дар никогда не давал таких чётких указаний, лишь обрывки, намёки. Но это видение… оно было иным. Будто дар, испугавшись за Ингвара, впервые заговорил в полный голос.
Рикки свернул в очередную подворотню, запыхавшись и споткнувшись о неровный булыжник. Из бара, мимо которого он бежал, доносились приглушённые голоса и смех. И тут он увидел его. Высокий, худощавый парень, которого Рикки смутно помнил по эпизодическим стычкам в баре – вечно болтливый и любопытный. Он стоял у входа, осматривая улицу с каким-то странным, напряжённым выражением лица.
Это был Кирилл. Он тоже искал Ингвара. После того, как таинственный незнакомец растворился в толпе, Кирилла не отпускало чувство, что он упустил что-то важное. Имя "Ингвар" звучало странно знакомо, перекликаясь с древними легендами о могущественном и опасном Игоре, которым пугали детей и взрослых. Кирилл, обладавший пытливым умом и любовью к старым историям, вспомнил упоминание имени "Ингвар". Добыв у хозяина бара старый исторический фолиант, который читал не раз, Кирилл нашёл там упоминание, в котором значилось, что имя "Ингвар" служило прародителем имени "Игорь". Что если этот загадочный человек и есть тот самый Игорь, который, по слухам, так и не был уничтожен? Эта мысль не давала Кириллу покоя. Он решил найти его, чтобы выяснить повисший в сознании вопрос.
Рикки, задыхаясь, преодолел последние метры.
- Ты… ты того… не видел? - выдавил он, указывая в сторону, куда ушёл Ингвар. - Того парня… зеленоглазого…
Кирилл повернулся, его глаза сузились. Он узнал Рикки – обувщика, вечно прячущегося за своей косынкой.
- Полагаю, мы ищем одного человека - Ингвара?
- Не знаю. - выдавил Рикки.
- Высокий, изумрудные глаза, низкий, слегка неестественный голос при низком тоне.
- Да-да! Это он!
- А ты откуда его знаешь? - подозрительно спросил Кирилл.
- Он спас меня. В этот раз. А вы с ним откуда знакомы?
- Я думал, он… - он запнулся, не решаясь произнести вслух свою догадку об Игоре.
- Неважно! - отмахнулся Рикки. - Он в опасности! Я видел! Лес… монстры… он проигрывает! Мы должны ему помочь!
Глаза Кирилла округлились от удивления. Он привык к пьяным бредням, но в словах Рикки, несмотря на его лихорадочность, была какая-то жуткая убедительность. Лес? Монстры? Проигрывает? Это было слишком похоже на то, что он читал в историях об Игоре, коих расплодилось немереное количество, и чёрт ногу сломит, прежде чем отделит ложь от истины.
Не успел Кирилл задать очередной вопрос, как из тёмного переулка, что шёл перпендикулярно их улице, донёсся скрежет, шипение и короткий, глухой удар. За ним последовал ещё один скрежет, а затем – тишина, настолько внезапная, что казалась оглушительной.
Рикки и Кирилл переглянулись. Тревога в словах Рикки теперь обрела физическое воплощение.
- Там! - одновременно выдохнули они, бросаясь в переулок.
То, что они увидели, заставило бы любого обычного человека замереть от ужаса. Ингвар стоял посреди залитой лунным светом аллеи. Рядом с ним, полуразложившиеся и дымящиеся, лежали две жуткие твари, похожие на нечто среднее между хищными насекомыми и бесформенной слизью. Отвратительный запах озона и серы стоял в воздухе. В стене дома, за спиной Ингвара, виднелась тонкая, едва заметная, но пульсирующая трещина, из которой сочился фиолетовый туман. Ингвар, тяжело дыша, касался её рукой, и трещина медленно, пульсируя, болезненно и словно огрызаясь, затягивалась, исчезая, словно её никогда и не было.
Он повернулся, заметив их. Его взгляд был усталым, но в нём не было удивления.
- Вы вовремя, я уже закончил. - произнёс Ингвар, и этот голос, столь же ровный, как и прежде, теперь звучал с оттенком изнеможения. - Эта… аномалия… была довольно крупной. А вот что вы тут делаете - вопрос. Обычно меня не видят за работой.
Рикки, преодолев первоначальный шок от увиденного, подбежал к Ингвару. - Я видел! - выпалил он, его голос дрожал. - Я видел, как ты сражался в чаще за городом! С монстрами! И ты… ты проигрывал! Огромная лапа… она схватила тебя… затянула внутрь разлома!
Глаза Ингвара сузились. Его лицо, обычно невозмутимое, исказилось на мгновение, выражая крайнюю степень удивления. Предвидение Рикки было поразительно точным. - В чаще? За городом? - переспросил Ингвар, словно пытаясь осознать эту информацию. Его взгляд метнулся к Кириллу, затем обратно к Рикки. Он увидел не только страх, но и непоколебимую решимость в глазах обувщика. Ингвар прекрасно понимал: если его, совершенную машину, способную оперировать магией, технологиями и алхимией, можно "победить", то ситуация действительно серьёзна. И если это предвидение Рикки настолько конкретно, то оно заслуживает самого пристального внимания.
- Я ошибался. - сказал Игорь. - забавный мальчуган. Забирай его, изучим в лаборатории. Резкими скачками такая сила не развивается. И вообще не видел её развития.
- Говори, что знаешь.
- А пацана заберём?
- Зависит от ответа.
- Ааааах, ладно. У некоторых созданий в мире грёз появлялись способности предвидеть варианты будущих событий, что, как ты знаешь, невозможно в нашем мире.
- Они как-то связаны с миром грёз, закроем разлом - и силы пропадут. И дальше что? В чём особенность?
- Силы появлялись и пропадали, но никогда не развивались. Другие силы развивались, но очень медленно. А тут такой сплав: мало того, что они появились, так ещё развились скачком, невозможным даже для мира грёз. Надо поставить на нём опыты, что послужит триггером и будет ли он вообще.
- Никого мы пытать не будем. Он человек, живое и мирное существо.
- Ладно, но забрать мы его обязаны, за такой силой нужен присмотр, и мы найдём ей применение куда полезнее потери кошелей. Он может предсказывать наше будущее и всего этого мира. Ничего не застанет нас врасплох. А если мы ещё попадём с ним в мир грёз. УХ! Меня аж трясёт от нетерпения.
- Угомонись!
- Да он хочет пойти с нами.
- Мы возьмём его с собой.
- Да! Всегда бы так.
- Сильно не радуйся, никаких опытов. Но защита ему правда нужна.
Ингвар принял мгновенное решение. Он изучил людей достаточно, чтобы понять: иногда, чтобы защитить их, нужно довериться им.
- Хорошо. - произнёс он. - Похоже, у нас нет времени. Следуйте за мной.
И, не дожидаясь ответа, развернулся и повёл растерянных юношей в глубь ночного города, к его самым старым, самым заброшенным районам, где среди разрушенных зданий и густых зарослей скрывался дом Алхимика – его тайная база, наполненная немыслимым смешением науки, алхимии и оккультизма. Внутри, в самом сердце этого кажущегося хаоса, Ингвар собирался дать им знания, которые могли бы спасти мир, если его не станет, или хотя бы дать им шанс.
Дом Алхимика, скрытый среди буйной растительности на самой окраине, представлял собой зрелище, достойное кисти безумного художника. Заброшенный снаружи, с покосившимися стенами и разбитыми окнами, внутри он оказался лабиринтом из комнат и коридоров, каждый из которых был забит до отказа. Это была не просто лаборатория – это был храм знаний, святилище мысли, где царил упорядоченный хаос. Колбы с бурлящими жидкостями соседствовали с мерцающими экранами ещё неизвестных этой планете компьютеров, древние фолианты покоились рядом с современными схемами, а в дальнем углу одной из комнат, задрапированные покрывалами, угадывались очертания сложного механизма, напоминающего одновременно астролябию и огромный ускоритель частиц. Воздух здесь был наэлектризован и пах невероятным каскадом абсолютно различных веществ, был здесь и запах озона, трав, и что-то неуловимо металлическое, улавливалась уксусная кислота, краска, ферроцен, сахарная вата, изопропилакрилат, свежесрубленная трава, нитробензол, пиридин и много всего что сложно даже определить.
Кирилл и Рикки вошли, затаив дыхание. Глаза Кирилла, и так полные любопытства, расширились до предела. Он с благоговением водил взглядом по полкам, уставленным книгами, символами, непонятными приборами. Рикки же, напротив, чувствовал себя не в своей тарелке. Смесь странных запахов и энергий вызывала у него почти физический дискомфорт, заставляя инстинктивно прикрывать нос и хмуриться. Его дар предчувствия здесь словно перегружался, выдавая миллионы мелких, бесполезных сигналов.
- Так много запахов и механизмов. - сказал Рикки.
- И книг. - добавил Кирилл.
- Не прикрывайся. Не опасно. - отстрочил Ингвар. Он что-то пробормотал под нос. На стене засветился неизвестный знак из которого с шипением, словно пар из чайника повалил дым, который окутал Рикки и Кирилла, а после бесследно пропавший. За ним последовали в небытие все запахи и громкие звуки. Рикки убрал руку от лица оглядываясь по сторонам.
Ингвар не тратил время на долгие объяснения. Он быстро передвигался по лаборатории, его движения были точными и выверенными. Он брал с полок книги, показывал на чертежи, открывал ящики с компонентами, объясняя всё сжато, но ёмко. Казалось, он за один день хотел передать им знание веков, спрессованное в концентрированные уроки.
- Это основы алхимии. - голос Ингвара звучал спокойно, но не допускал возражений. Он протянул Рикки пожелтевший пергамент с нарисованными на нём символами. - Превращение материи. Здесь принципы энергетических потоков. - Кирилл получил в руки несколько древних книг, написанных на странном языке, и Ингвар указал на голографические проекции, демонстрирующие сложнейшие физические процессы. - А это… - он активировал несколько мониторов, на которых замелькали строки кода и диаграммы. - …язык мира, скрытый за его физическими проявлениями.
- Что ты делаешь, болван! - закричал Игорь. - Изучай их, не учи!
- Согласно моим вычислениям, что-то подобное словам полурослика вскоре должно будет произойти. Надо передать знания отца. Они выучат всё, если будут понимать, какая книга к чему относится.
- С нами всё будет хорошо. Это отец распереживался и почти отключил меня. Ну ладно, может, меня чуть занесло.
- Чуть! - выкрикнул непривычно для себя Ингвар. - Да ты практически уничтожил нашу планету, был опьянён миром грёз и убил отца!
- Даже если нас затянет в мир грёз, я там всё знаю, мы будем по-настоящему непобедимы, всё во имя человечества… конечно же.
- Лучше заткнись, иначе я тебя изолирую.
- Ладно, недоделка, но ты всё равно обратишься ко мне.
Рикки, привыкший к работе с кожей и нитками, с трудом вникал в суть этих премудростей. Но он старался. Его дар, хотя и беспорядочный, был своего рода интуитивным проводником в этих новых, непонятных областях. Он чувствовал, что за каждым словом Ингвара, за каждой формулой кроется огромная сила, и эта сила нужна, чтобы спасти Ингвара. Он ловил каждое слово, пытаясь ухватить хотя бы обрывки смысла, которые могли бы помочь ему развить свой дар. Незнакомый голос, похожий на Ингвара шептал со страниц книг, что ему нужно больше информации, чтобы понять. Рикки впитывал.
Кирилл же, напротив, был в своей стихии. Его ум, жаждущий знаний, с лёгкостью схватывал сложные концепции. Он задавал вопросы, его глаза горели, он с невероятной скоростью листал страницы, вчитывался в чертежи, пытаясь объять необъятное. Он понимал, что это не просто теория, это знание, которое может изменить мир. И, возможно, дать ему ответы на вопросы об Игоре, об Алхимике, о его собственной природе.
Ингвар объяснял, как закрывать небольшие разломы с помощью магических печатей, как использовать алхимические эликсиры для усиления собственных способностей, как взаимодействовать с технологиями, работающими на магической энергии. Он учил их, что мир гораздо сложнее, чем кажется, и что за видимой реальностью скрываются слои, доступные лишь тем, кто готов их постичь.
- Если мои расчёты верны, - голос Ингвара стал серьёзным. - и я когда-нибудь не вернусь… эти знания помогут вам. Они – ключ к защите этого мира. Вы должны будете продолжить.
Рикки вздрогнул. Он чувствовал, как внутри него растёт решимость. Не просто предупредить Ингвара, но и помочь ему. Он стал более чуток к своему дару, пытаясь уловить не только сам факт видения, но и его детали, его контекст. Понимая, что его способность предсказывать мелкие, казалось бы, ничтожные события теперь должна стать чем-то большим. Ему нужно было научиться контролировать её, направлять, видеть не просто результат, но и путь к нему.
Когда солнце следующего дня клонилось к закату, окрашивая горизонт в кроваво-красные тона, Ингвар закончил. Он выглядел усталым, но решительным. На руке засветился браслет, а монитор в углу замигал, издавая жуткий свист. Ингвар замер. Впервые он растерялся.
- Я отправляюсь на поиски разлома. - сказал он, обращаясь к новообретённым ученикам. - Будьте здесь до моего возвращения или до завтрашнего утра.
Ингвар схватил мешок и вылетел пулей в дверь. Звуки монитора прекратились. Кирилл подошёл к монитору и узнал изображение карты города и окрестных земель.
- Разлом. Он где-то там, в лесной чаще, как ты и видел, Рикки! - крикнул Кирилл.
Рикки кивнул. Его мозг лихорадочно перерабатывал полученную информацию. Он сосредоточился, пытаясь проникнуть сквозь пелену неопределённости, сквозь боль и усталость. Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором вновь предстала сцена: Ингвар, лесная чаща, монстры. Но теперь… он увидел чуть больше. Не только битву, не только поражение. Он увидел, как Ингвара ловит огромная лапа чудовища, вырывающаяся из разлома, как Ингвар до последнего сопротивляется, а его щупальца сбоят, и как его полностью затягивает внутрь с последующим взрывом, изрыгающим мир грёз на город. Видение было столь ярким и болезненным, что Рикки едва не вскрикнул. Это было ещё хуже, чем он думал. Ингвара не просто побьют, его утащат и захватят город!
- Нет! - выдохнул Рикки, открывая глаза.
Лицо Кирилла стало ещё серьёзнее. Рикки рассказал, что видел, и Кирилл верил. Его предвидение было слишком точным, слишком пугающим. Это означало, что учителя ждёт не просто битва, а ловушка. Разлом, который, возможно, ждал его, как хищник ждёт свою жертву.
- Он не вернётся, - прошептал он, - если мы ему не поможем.
Кирилл, словно очнувшись от транса, посмотрел на Рикки. - Что мы можем? Он ушёл. И это… - он кивнул на книги и приборы. - …мы только начали понимать.
Рикки поднял голову. В его карих глазах блеснула новая, непривычная решимость. Он вспомнил слова Ингвара о зеркале. Если отражение не нравится, нужно изменить его.
- У меня есть идея. - сказал Рикки. - И я кое-что видел. Внутри. Когда он говорил. Про эликсиры… и про то, что плавит инородное…
Всю ночь они работали, используя лишь часть того, что успели узнать от Ингвара. Кирилл, с его быстрым умом, схватывал на лету. Рикки, ведомый интуицией своего обострившегося дара, чувствовал, какие компоненты нужно смешать, какие символы начертить. Они сверялись с учебниками и создавали нечто, что Ингвар не успел бы им объяснить, но что было основано на его знаниях. Десятки маленьких, странных мешочков, наполненных порошками, травами и мелкими, светящимися кристаллами. Кирилл начертил на них сложные магические печати, которые должны были активировать их содержимое при броске. Эти мешочки были оружием. Оружием против монстров из других миров, способным расплавлять всё инородное. Они собирались на помощь.
Луна клонилась к западу, когда Рикки и Кирилл, нагруженные своими самодельными «боеприпасами», выбирались из города. Воздух становился холоднее, наполняясь запахом сырой земли и хвои – они приближались к лесной чаще. Сердце Рикки колотилось в груди, отбивая тревожный ритм. Его дар не умолкал, посылая хаотичные, но навязчивые образы: скрежет, тени, изнемогающий Ингвар. Кирилл шёл рядом, сосредоточенный и молчаливый, крепко сжимая в руке один из мешочков.
Лес встретил их настороженной тишиной. Только потрескивание веток под ногами и собственное дыхание нарушали покой. Чем глубже они заходили, тем более осязаемой становилась давящая атмосфера. Воздух здесь был густым, словно пропитан тяжёлым, невидимым эфиром. Рикки чувствовал, как его кожа покрывается мурашками – близость аномалии была почти физически ощутима.
И вот, наконец, они увидели его. Небольшую поляну, где деревья были странным образом искривлены, местами вырваны или выжжены, словно их опалило нечто неземное. В центре поляны пульсировал огромный, рваный разлом – чёрная бездна, зияющая в ткани реальности, откуда веяло первобытным холодом и запахом чужого мира, вспыхивая фиолетовым светом мира грёз. Это был самый большой разлом после первого, который устроил Игорь.
Ингвар был там. Он сражался. Его тело, созданное для защиты, раскрывалось со всех сторон на полную мощность, оно двигалось с поразительной скоростью, отражая атаки существ, что вываливались из разлома. Существа были ужасны – бесформенные твари с острыми когтями и шипами, мерзкие ползучие создания с множеством глаз, и нечто, отдалённо напоминающее хищных птиц, но извивающихся, словно змеи. Потеряв своего предводителя в прошлой битве, большинство вновь потеряло форму. Лишь самые сильные существа сохранили себя и вели за собой. Четыре механических щупальца Ингвара, вырываясь из его спины, действовали как живые клинки, отсекая конечности и пронзая тела монстров, ещё четыре из груди и живота хватали и рвали на куски существ, а два щупальца из района рёбер блокировали нападения или оттягивали тело хозяина от прямых атак. Он выкрикивал заклинания одно за одним, каждое имело эффект, не похожий на предыдущий. Его движения сопровождались вспышками света от активируемых алхимических эликсиров и странным, низким гулом от научного оружия. Магия сплеталась с технологией, создавая смертоносный танец, разрывая их на части руками и десятком металлических щупалец, расплавляя эликсирами и бомбами.
Ингвар был силён, но он явно устал. Его движения, хоть и оставались точными, потеряли былую лёгкость, а на лице проступили капли пота, несмотря на неестественный холод, исходящий от разлома. Он методично уничтожал врагов, не давая им прорваться в наш мир, и параллельно пытался стабилизировать сам разлом, используя свои способности. Разлом ширился, но армия тварей не подпускала его на нужную дистанцию.
Рикки и Кирилл замерли у кромки леса, не решаясь вмешаться. Зрелище было ошеломляющим. Это была настоящая война, не та, что показывают в книгах, а нечто куда более первобытное и пугающее. Но Рикки знал, что должен действовать. Видение не отпускало. Лапа. Огромная лапа.
И тут, в самый разгар битвы, когда Ингвар, казалось, взял верх, оттесняя очередную волну чудовищ, из самого сердца разлома вырвалась она. Огромная, чёрная, когтистая лапа, больше похожая на часть какого-то невообразимого исполина. Она возникла внезапно, словно само пространство разверзлось, чтобы её пропустить. Лапа молниеносно метнулась к Ингвару, схватив его и стиснув в своей хватке, словно он был лишь игрушкой.
Ингвар вскрикнул – это был скорее механический скрежет, чем человеческий звук. Его тело содрогнулось. Щупальца беспомощно дёрнулись, пытаясь высвободиться, но хватка была неимоверной. Он повис в воздухе, зажатый между двумя мирами, и огромная лапа начала медленно, неотвратимо затягивать его обратно, в бездну разлома. Из его глазниц, там, где мерцали изумрудные глаза, потекли струйки жидкости, напоминающей светящуюся кровь. Он из последних сил сопротивлялся, его тело изогнулось, пытаясь предотвратить полное поглощение, не дать чудовищам хлынуть в наш мир через открывшуюся брешь. Часть щупалец засверкали различными символами и упёрлись в границы разлома как во что-то физическое. Другие пытались атаковать лапу, отчего та только сильнее сжималась. А третья часть хватала уже менее многочисленных тварей, продолжавших наступать. Фиолетовый туман появился вокруг Ингвара и начал разъедать как кислота лапу чудовища. Лапа впечатала Ингвара в землю и как только туман рассеялся, потянула его снова к себе.
- Вперёд! - прохрипел Рикки. Видение сбывалось, причём с молниеносной скоростью. Медлить было нельзя.
Кирилл, хоть и был потрясён увиденным, действовал инстинктивно. Он бросил первый мешочек. Маленький, неказистый, он летел сквозь ночь, оставляя за собой светящийся след. При соприкосновении с ближайшим монстром, что пытался подползти к Ингвару, мешочек взорвался с тихим хлопком. Ярко-зелёная, едкая жидкость, похожая на кислоту, хлынула на существо. Раздался шипящий звук, и монстр, корчась в агонии, начал стремительно расплавляться, превращаясь в лужу зловонной слизи.
- Работает! - выкрикнул Кирилл, бросая ещё один мешочек.
Рикки, оправившись от шока, тоже начал действовать. Он швырял мешочки с удивительной точностью, целясь в наиболее опасных существ. Маленькие взрывы и шипение заполняли поляну, монстры корчились и распадались, но их было слишком много. Они напирали, пытаясь достичь беспомощного Ингвара.
- Нужно его вытащить! - крикнул Кирилл, пытаясь приблизиться к разлому, но его отбросило волной энергии. Прогремел энергетический взрыв. Ингвара разорвало на несколько частей. Но тварь не отпускала часть с головой и верхней частью туловища. Ноги валялись по разные стороны, выстреливая красными снопами искр, а левая рука упала возле оглушённого Кирилла.
И тут, словно невидимая сила, потянула Рикки за собой. Он почувствовал резкий рывок, земля ушла из-под ног, и он полетел прямо к зияющей бездне. Разлом, словно в приступе голода, тянулся к Рикки. Он успел лишь увидеть широко раскрытые от ужаса глаза Кирилла, прежде чем его поглотила кромешная тьма разлома.
Последнее, что он почувствовал, был неимоверный холод и ощущение полной невесомости.
Рикки не падал. Он плыл. Не в воде, не в воздухе, а в чистом, абсолютном небытии. Глаза его были закрыты, но он видел. Видел белый, бесконечный свет, пустое пространство, где не было ни верха, ни низа, ни времени. Это было словно оказаться посреди ничто, но это ничто не было чёрным. Оно было ослепительно белым, всепроникающим, безмолвным. Тело, только что испытывавшее адскую боль, теперь не чувствовало ничего. Он был чистым сознанием, дрейфующим в бескрайнем океане небытия.
Он двигался, отдавшись этому странному состоянию, когда вдруг его окликнули. Голос был глубоким, резонирующим, проникающим прямо в суть его существа, словно эхо вечности.
- Эй, юноша! Не спать! Ты где это, по-твоему, оказался?
Рикки открыл глаза, хотя и не мог сказать, были ли у него здесь глаза вообще. Перед ним, словно миражи, начали проявляться фигуры. Их было четыре. Они не были призраками, но и не были полностью материальными. Они были… личностями. Четыре ипостаси Алхимика, о которых он читал в записях Ингвара.
Первым, кто приблизился, был Учёный. Его лицо, хоть и казалось собранным из мириад светящихся частиц, излучало неподдельный интерес. Он держал в руках полупрозрачный планшет, на котором мерцали сложные графики.
- Удивительно! Удивительно! - воскликнул Учёный. - Мгновенное межпространственное перемещение, вызванное критической точкой сингулярности в аномалии разрыва. И при этом… сознание сохранено! Ваши витальные показатели… нет, скорее, энергетические паттерны… они уникальны, малыш! Позвольте мне зафиксировать это! - Он потянулся к Рикки, словно собираясь взять пробу, и его взгляд, несмотря на ничего не выражающее лицо был столь же голоден до информации, как у новорожденного.
Рикки инстинктивно отпрянул, хотя здесь, в этой белой пустоте, отпрянуть было некуда.
- Где я? Что это за место?
- Это… пограничье, придурок. - раздался другой голос, хриплый и низкий, словно звук скрежета по металлу и разрываемой взрывом древесины, от которого по телу пробежал холодок. Перед Рикки возникла фигура Монстра, который тут же пнул фигуру, лежащую у его ног, и дёрнул цепь, приделанную к шее заключённого. Облик монстра был тёмен и массивен, словно сгусток чистого разрушения, но глаза, полыхающие красным, казалось, видели насквозь.
- Да-да. Место между. Куда тянет, когда силы миров сталкиваются. Ты попал в перекрёсток, юноша. - подхватил Учёный. - Прекрасно придумано, неправда ли? Это я сделал. Любой живой организм, попавший в разлом из нашего мира, попадёт в нашу прослойку.
- Ха-ха-ха! Перекрёсток! ААААА! Отличный термин! АААА! - раздался третий голос, звонкий и немного сумасшедший. Безумец парил в позе лотоса вокруг Рикки, то приближаясь, то удаляясь, словно невидимый мотылёк. Его лицо постоянно менялось, отражая то смех, то ужас, то абсолютное безразличие. И каждая эмоция чередовалась с бесконечной агонией. Он научился с ней жить. Бьюсь об заклад, ещё пара десятков лет, и он её вообще не будет замечать. - Отличный способ встретить конец! Или начало! Или и то, и другое сразу!
Рикки чувствовал, как его сознание начинает путаться. Он пытался осмыслить происходящее, но эта пустота и странные собеседники не давали сосредоточиться. И тут он увидел пятую фигуру, что появилась чуть в отдалении, самую спокойную и самую человечную. Это был Человек. Его облик был нечётким, словно сотканным из тумана, но в его глазах читалась мудрость и усталость веков.
- Ну вот, чёртовы дриопитеки, вы потревожили человека с его райского уголка. Сколько раз вам говорить: не дёргать его, ни трогать, ни звать, ни тревожить, нет, нон, но, НАЙН!
- Тишина! - крикнула фигура. - Вы его пугаете. Ты здесь, потому что твоя сила пробудилась. Она связана с миром грёз. - спокойно произнёс Человек.
- Именно так. - влез Учёный. - Предвидение – это лишь начальная стадия. Ты видишь нити судьбы, но не можешь их контролировать. Но ты можешь ими управлять.
- Управлять? - прошептал Рикки. - Как?
- Ингвар, я слышал его. - продолжил Человек, его голос был мягок, как шёпот ветра, но настойчив. - Он практически заточён. Разлом частично затянул его и питается его энергией. Если не остановить процесс, он будет поглощён, и разлом разрастётся до немыслимых размеров.
- И что мне делать?! - отчаяние пронзило Рикки. Он вспомнил, как Ингвар цеплялся из последних сил, чтобы не выпустить чудовищ в мир.
- Есть один путь. - сказал Учёный, вновь приблизившись, его глаза сверкали от возбуждения. - Твоя способность к предвидению – это лишь искра. Она может стать огнём, способным путешествовать во времени. Не просто видеть будущее, но и перемещаться в нём. Или… в прошлое.
- Или сдохнуть в процессе. - вкинул Монстр и тут же замолчал от взгляда Человека.
- Да и плевать! Зато весело! АААА! В будущее и прошлое! АААА! Туда и обратно, я бы прыгал не переставая! АААА! - прокричал Безумец и так же замолчал от взгляда Человека.
- Прошлое Рикки. - сказал Человек.
- Но зачем в прошлое? - спросил Рикки.
- Чтобы найти то, что может помочь твоему другу. - ответил Учёный. - В лаборатории есть экспериментальный эликсир. Он был создан для стабилизации межпространственных разрывов. Но он не был испытан. А его прототип, ну ты видишь, что сделал с нами. Он спрятан в потайной комнате, в старом сундуке под третьим этажом, прямо под алхимической печью.
- Но я не могу… я не умею! - Рикки чувствовал, как сила покидает его.
- Сможешь! - проревел Монстр, и его голос сотряс белую пустоту. - Если захочешь! Если не струсишь! Или останешься здесь, со мной!
- Не пугай его, варвар полоумный! - крикнул Учёный.
- Подумай о своём друге! - воскликнул Безумец. - Прыгай! Это весело! Или не весело! Какая разница?!
- Тебе потребуется невероятная концентрация и сила воли. - предупредил Учёный. - И это может быть лишь одна попытка в твою жизнь. Или в этот год. Или в этот миг. Мы не знаем! Ты можешь оказаться где угодно! В любом случае, выбор небольшой. Если не выйдет или не успеешь, то попадёшь в мир грёз так или иначе, а там тебе не понравится. Поверь мне.
Рикки осознал. Это был единственный шанс. Клок его рыжих волос упал на глаза Рикки, и он вспомнил лицо Ингвара, его усталый взгляд, его решимость защищать. Вспомнил слова о том, что его рыжие волосы - это просто цвет, а его дар - не бремя.
- Что я должен сделать?! - Голос Рикки окреп.
- Представь место. Представь время. И отпусти себя. - произнёс Человек, и его фигура начала таять.
Учёный добавил. - Но учти, это требует колоссального выброса энергии! Ты можешь попасть в любое место, о котором ты когда-либо слышал или которое знал, но если ты там не был, если ты не знаешь о нём ничего, ты туда не попадёшь! Ты можешь попасть в лабораторию Алхимика, только потому что ты уже был там!
Рикки закрыл глаза. Он представил лабораторию Алхимика. Точно так, как видел её, когда Ингвар показывал ему книги. Запах пыли, старых пергаментов, блеск алхимических колб. Он сосредоточился на самом сильном желании – помочь Ингвару. И на эликсире. В старом сундуке. Под печью.
Он собрал всю свою волю, всю силу, что осталась в его сознании. Он почувствовал невероятное напряжение, словно его разрывает на атомы. Белая пустота вокруг него завихрилась, превращаясь в вихрь света и звука.
Последнее, что он услышал, был хор голосов, сливающихся постепенно в общий шум.
- Удачи. - сказал Человек.
- Приходи ещё! - крикнул Безумец и куда-то покатился.
- Не ссы, пацан, или мы ещё встретимся! - рычал Монстр.
- По возможности направь данные о своих прыжках в разлом. Я их перехвачу. - крикнул вдогонку учёный.
- Что! Держи! - послышался голос Человека.
- Стой! Су.. … - растворился голос Монстра.
И затем - чернота. Не та, что была в разломе, а глубокая, оглушающая темнота. Его закрутило словно в водоворот, а затем Рикки приземлился жёстко, но словно на огромную подушку. Он открыл глаза. Вокруг него были знакомые стены лаборатории Алхимика. Он был в прошлом. Далёком прошлом. Великий разлом уже был закрыт, но тело Ингвара всё ещё стояло без признаков активации. Рикки вскочил на ноги и побежал на лестницу. Возле двери он споткнулся о что-то, напоминающее корень дерева и влетел лбом в дверь. Усевшись на полу, он взглянул на него и увидел, как этот предмет пополз в сторону неактивного тела Ингвара. Приглядевшись, Рикки распознал в предмете чёрный с зелеными прожилками палец, который словно вырвали из ладони. Не успел Рикки ничего сделать, как этот палец растворился в дым и влетел в тело Ингвара.
Рикки подбежал к телу. Глаза Ингвара вспыхнули разными оттенками зелёного и мерцали независимо друг от друга: от кислотно зелёного до малахитового и даже чёрного временами. После тело Ингвара, открыв рот, вскинуло руки в разные стороны, и из него вырвалась звуковая волна. В миг, как она докатилась до Рикки его вновь затянул водоворот и выбросило в тот самый момент, когда он только покинул лабораторию после занятий с Ингваром. Никого. Он бросился к месту, указанному алхимиком. Под печью действительно оказался старый сундук. Руки тряслись, когда он открывал его. Внутри, в мягкой бархатной подкладке, стоял небольшой хрустальный флакон. Бледная жидкость изнутри светилась лиловым, словно кусочек украденной потусторонней звезды. Эликсир.
Он схватил его, и вихрь закружился вновь. Боль. Ужасающая боль, разрывающая его изнутри. Это был не просто прыжок, это был тройной прыжок, и он буквально выжигал его изнутри. Он держал флакон крепко, его хрупкое тело билось в конвульсиях. Изнеможение достигло предела.
Рикки вернулся, но этот прыжок сквозь время и пространство буквально едва не разорвал его на части. Он рухнул на влажную землю поляны, задыхаясь, его тело горело, словно внутри него разорвалась звезда. Флакон с эликсиром, чудом удержанный в ослабевших пальцах, едва не выскользнул. Он видел всё: Ингвара, стиснутого в гигантской лапе, из последних сил цепляющегося за край разлома, не давая ему раскрыться ещё шире. Видел, как Кирилл отбивается от напирающих монстров: мешочки летят, взрываются, но их уже слишком мало. Кирилл схватил руку Ингвара, которая светилась алхимическими символами и сжимала неизвестный механизм, стреляющим чем-то, напоминающим плазму.
- Хватит сопротивляться. - говорил Игорь в их общих с Ингваром мыслях.
- Я устал с тобой спорить! Придумай что-нибудь! - практически молил Ингвар. - Ты больше знаешь обо всём этом.
- Ладно. - на удивление спокойно и впервые без споров сказал Игорь. Щупальца начали коротить и практически отказывать одно за одним.
- Что ты делаешь, мать твою! - заревел Ингвар.
- Помогаю. Нас поглотит разлом. Я, ой, прости, мы напитаемся силой мира грёз и станем непобедимы. Если так там не понравится, могу поменять тебя на себя в прослойке у папочки. Благодаря твоим вычислениям я теперь знаю, как к нему попасть и даже нейтрализовать его заплаточку. Правда, он падёт смертью храбрых, ну что поделаешь - это был его выбор.
- Надо было тебя сразу уничтожить! - кричал из последних сил Ингвар.
Остатки тела практически скрылись в разломе. Две еле шевелящиеся щупальца держали разлом, и единственной целой рукой Ингвар схватился за край разрыва.
Кирилл, бросив последний мешочек, отчаянием взглянул на разлом. И тут он увидел Рикки. Тот лежал, бледный, дрожащий, но в его руке был тот самый хрустальный флакон.
- Рикки! - крикнул Кирилл, бросаясь к нему.
Рикки попытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь хрип. Он поднял руку, указывая на флакон. Его глаза, наполненные болью и предсмертным усилием, молили Кирилла понять.
Кирилл нагнулся. В глазах Рикки он прочёл каждое слово, каждое предупреждение, которое тот не мог произнести. Эликсир. Для разлома.
Не раздумывая ни секунды, Кирилл выхватил флакон. Лиловая жидкость, мерцающая в свете луны, казалась волшебной. Он поднёс его к губам и сделал глоток.
В тот же миг поляну огласил жуткий, нечеловеческий крик. Кирилл согнулся пополам, словно его пронзили тысячи ножей. Его тело забилось в конвульсиях, мышцы свело судорогой. Кожа покрылась красными пятнами, вены набухли, словно под ней клубились змеи. Его волосы начали стремительно светлеть, приобретая рыжий, белый и следом золотисто-жёлтый оттенок. Из его горла вырвался рёв, полный невыносимой боли. Символ, древний и таинственный, начал выжигаться на его шее, прямо над кадыком, испуская слабое, пульсирующее свечение. Кирилл упал на колени, его тело выгибалось дугой, словно его ломало изнутри.
Но боль не сломила его. Сквозь агонию он чувствовал, как по его венам течёт невероятная сила. Эта энергия, дикая и необузданная, тянула его к разлому, к Ингвару. Он поднял голову. Карие глаза, такие же, как у Рикки, но наполненные своей собственной, новой энергией, уставились на зияющую пропасть.
Он выпрямился и был похож на Алхимика, каким тот, возможно, был в начале своего пути.
Кирилл, нет, уже не Кирилл, а нечто большее, поднял руки. Из его ладоней хлынул поток чистой, концентрированной энергии. Это был не магический заклинание, не технологический луч, а нечто иное – сплав магии, науки и чистой воли. Поток обрушился на разлом. Бездна содрогнулась. Из неё вырвались последние, отчаянные скрежеты чудовищ, но энергия Кирилла была слишком сильна. Разлом начал стремительно схлопываться, затягивая обратно всё, что из него вышло.
Лапа, стиснувшая Ингвара, ослабила хватку. С последним усилием, Ингвар вырвался и рухнул на землю. Разлом закрылся с глухим хлопком, оставив на месте своей зияющей пасти лишь тонкую, едва заметную трещину в воздухе, которая тут же исчезла.
Поляна погрузилась в тишину. Лишь тяжёлое дыхание разорванного, но живого Ингвара и нового Кирилла нарушало её. Лицо Рикки озарилось самой широкой за его жестокую жизнь улыбкой, после чего сознание покинуло его.
Ингвар, весь избитый, израненный, с потускневшими изумрудными глазами, поднял голову. Он посмотрел на Кирилла, который теперь стоял над ним. - Ты… - прохрипел Ингвар. Он видел символ на шее Кирилла, его изменившееся тело, его глаза. В них была та же искра, та же решимость и то же глубокое понимание мироустройства, что и у Алхимика. - Ты... как он. Как… мне… жаль…за…такую…судьбу.
Кирилл опустился на колени. У него так же почти не осталось сил.
- Это ничего. - сказал Кирилл. - Кто-то ведь должен был. Тебе досталось сильнее.
Ингвар увидел в нём отголосок Алхимика, словно он говорит с ним устами парня. Он поднял свой взгляд на Рикки, который лежал без сознания, его тонкое тело казалось почти невесомым.
- Рикки… - произнес Ингвар, словно прощаясь. - Ты справился.
Кирилл сидел на коленях, опустив голову, держась в сознании из последних сил.
- Я… я устал, отец. - произнёс Ингвар, и это были не просто слова, а признание изнеможения, которое он, как ИИ, редко себе позволял. - Этот разлом… он был слишком силён. Игорь. Он захватывает меня. Уничтожь… - прохрипел Ингвар металлически и протянул единственную руку к Кириллу.
Кирилл взглянул на протянутую руку, затем в глаза Ингвара. Он не был в состоянии что-либо сделать. Его ладонь раскрылась. На ней загорелся ещё один, но уже красный символ, после чего и сознание Кирилла покинуло его.
Остатки тела Ингвара хаотично сокращались, дёргая его из стороны в сторону. Один глаз погас, а второй мелькал в разных оттенках, как перед Рикки. Ингвар давно отключил ощущения боли и прочие, кроме боевых, в своём теле, но сейчас его, словно живого пронизывало адское чувство. Он, хватаясь за землю рукой, потянул свои остатки к Кириллу, подтягивая себя метр за метром. Каждое движение давалось ему с титаническим трудом и неземными страданиями. Он кричал, да так громко, что его сверхпрочные искусственные голосовые связки рвались. Наконец, добравшись до тела Кирилла, он мягко взял его руку. В этот момент, когда их ладони соприкоснулись, Ингвар, лежащий на земле, почувствовал слабый электрический разряд, пробежавший по его телу. А затем – абсолютная тьма. Его сознание погасло.
Когда Рикки пришёл в себя, солнце уже поднималось над горизонтом, окрашивая небо в нежные розовые и золотые тона. Он лежал на той же поляне, но воздух был чист, а запахи чужого мира исчезли. Монстров не было. Разлома тоже. А сам он был мокрый и пах сиренью, как и заживляющий эликсир, который Ингвар вылил на него в переулке.
Рядом стоял Кирилл. Но это был не тот Кирилл, которого он знал. Волосы его были теперь светло-жёлтыми, словно сотканными из утреннего света, а глаза…
- Кирилл? - прошептал Рикки.
Глаза сияли изумрудами, такими же, как были у Ингвара, но с какой-то новой, невероятной глубиной. Вся его фигура излучала силу и спокойствие.
Он улыбнулся. Его голос звучал как эхо двух разных голосов, сплетённых в один, более глубокий и мелодичный.
- И да и нет, друг мой. Мы. Мы стали единым целым. Одним новым разумом. И решили оставить имя Ингвар. Собственно, это была идея Кирилла.
- Но как? - Рикки посмотрел на них. На это новое, невероятное существо. - А я? - спросил Рикки, с трудом поднимаясь. - Я… помог?
Новый Защитник кивнул. - Больше, чем ты можешь представить, Рикки. Ты открыл нам путь. Ты стал катализатором. Тебя затащило в прослойку между мирами, где тебе помог Алхимик со своими личностями, и ты совершил настоящий подвиг, прыгнув аж трижды подряд. Кстати, если не ты, меня бы не было. С тобой прыгнул кусок Игоря, точнее, он вырвался в последний момент, и его палец затянуло с тобой. А когда он залез в мою голову, я очнулся от стазиса. Когда Кирилл закрывал разлом, сознание Алхимика по потоку энергии ненадолго проскользнуло в его голову и открыло путь мне. А там уже после непродолжительной беседы Кирилл предложил слияние. Можно было вернуться в междумирье с Алхимиком и Игорем, погибнуть или слиться в единое целое. Немного дискуссии - и вот мы здесь.
- А как же Игорь? И как вас теперь воспринимать? Вы типа по очереди властвуете или одновременно или я даже не знаю? - начал осыпать вопросами Рикки.
- Игоря не вышло отправить в междумирье, мы слишком срослись, да и его знания пригодились бы. А личность Кирилла уравновесила баланс в нашу пользу. Теперь мы не Игорь, ни Кирилл, ни Ингвар. Мы новое существо, хоть имя старое. Нечто общее. Экспериментальный защитник версия три ноль. Ха! Иронично. И нас трое было, и воплощение третье.
- А ты теперь куда более человечный. Хотя и до этого был лучше многих. - подметил Рикки, поднимаясь на ноги.
- А то! Я теперь не просто ИИ. - ответил Ингвар.
Они почувствовали: в городе разломов больше не будет. Эта битва была последней здесь. Их миссия в этом месте завершена.
Но мир был огромен, и тонких мест, где могли появиться новые разломы, было бесчисленное множество. Ингвар обернулся к Рикки.
- Наше путешествие только начинается, Рикки. Ты с нами?
Рикки посмотрел на свою ладонь, сжимая в ней крошечный, пустой флакон, который чудом пережил все его приключения. Он вспомнил свои рыжие волосы, свой дар, свою бедность, свои страхи. И вспомнил слова Ингвара: "Сила - в умении выстоять, в способности быть собой, несмотря ни на что."
Он улыбнулся, и впервые за долгое время эта улыбка была искренней, без тени отчаяния. - Я готов.

Туман

Туман с утопших болот не просто нёс сырость, он приносил сладковатый, тошнотворный запах, похожий на гнилой мёд. Он заползал в деревню каждый вечер. Сначала затихли собаки, отказавшись лаять. Потом улыбки жителей стали слишком широкими, застывшими, безжизненными.

Старик Джон перестал говорить первым. Он просто наблюдал за болотом спускаясь с вершины своей смотровой башни, его глаза стали как отполированные камни. Другие последовали за ним. Они собирались у края деревни после заката, обратив лица к клубящемуся туману, в полной тишине. На их лицах не было страха, лишь пустота, отсутствие мысли.

Вчера ночью юная Кэт видела огни в болотах, пульсирующие с неестественным ритмом, отражающие медленное покачивание безмолвных фигур у околицы. Этим утром туман задержался дольше. Когда он наконец отступил, никого не было. Входная дверь Джона была открыта, ведя лишь в дом, наполненный тем же тошнотворным запахом. Его собака глухо скулила, её глаза расширились от животного ужаса, который она не смела выразить громче. Тишина нарастала.

Кэт направилась к башне. Камни под ногами не хрустели, а стонали. Кэт вошла в башню, воздух внутри был плотнее ночного тумана, пах землёй и чем-то сырым, мясным. Лампа горела неохотно, её свет глотали тени, что цеплялись за стены, будто многолетний мох. Чем выше она поднималась по винтовой лестнице, тем отчётливее слышала шёпот.

Это не ветер, не эхо. Это были голоса. Множество тонких, скребущих звуков, обещающих знание, силу, конец боли. Стены под пальцами ощущались не камнем, а чем-то теплым, пульсирующим. Фрески на стенах не показывали героев или богов, лишь извивающиеся линии и безглазые лики.

Шёпот становился громче, настойчивее. Он звал её по имени. Не тем, что дала мать. Другим, древним именем. Кэт споткнулась, лампа выпала из рук. Свет погас. Тьма сомкнулась. Шёпот превратился в хихиканье. Что-то липкое коснулось её лодыжки. Холод, что не был просто отсутствием тепла. Это был холод небытия. Она закричала, но звук утонул в тумане и смехе башни.

Последняя ночь октября: охотники рассвета

Вечерний сумрак сгущался за единственным окном, обнимая город мягкой, угольной пеленой. В тесном кабинете, что скорее напоминал чулан, чем обитель учёного мужа, царил полумрак. Пространство, заставленное до потолка старыми, пыльными фолиантами и странными артефактами, казалось, само дышало вековыми тайнами. Потёртый дубовый стол, покрытый царапинами и пятнами от чернил, был центром этого микрокосма.
В этот вечерний час, когда город погрузился в спокойное забытьё, старый человек с лицом, иссечённым глубокими морщинами, словно реки на карте тяжкой жизни, протянул дрожащую руку к настольной лампе. Тусклый абажур, покрытый вековой пылью, вспыхнул янтарным светом, вырывая из мрака небольшой круглый островок. В его сиянии очертились усталые глаза, в глубине которых таилась бездонная печаль и мудрость прожитых лет.
Он осторожно опустился в скрипучее кожаное кресло, издававшее протяжный стон, как старый страж, привыкший к его прикосновениям. Перед ним, подобно древнему божеству, возлежала книга. Не просто книга – это был колоссальный фолиант, облачённый в толстую, грубую кожу, чьи переплётные швы говорили о бесчисленных правках и дополнениях. Каждая страница этого сокровища была пропитана временем и событиями. На её обложке, выведенной витиеватой, но твёрдой вязью, виднелась надпись, будто призыв из глубины веков:
«ДЛЯ БУДУЩИХ ПОКОЛЕНИЙ ОТ ДЕМИДОВА ДМИТРИЯ МАКСИМОВИЧА»
Мужчина с благоговением провёл пальцами по шершавой коже, ощущая под ними выбитые временем письмена. Он открыл фолиант, небрежно перелистывая страницы, исписанные мелким, убористым почерком, пока не остановился ближе к концу, где белизна девственного листа ждала своего часа. Заветная страница, на которой ещё не успела осесть пыль прошлого, манила к себе.
Из стакана, где хранились письменные принадлежности, он извлёк старую шариковую ручку. Её корпус, потёртый от долгого использования, хранил тепло его ладони. Он поднёс её к губам, легонько дыша на кончик, будто пробуждая дремлющие чернила. Тонкий стержень с шариком, когда-то новенький и глянцевый, теперь был потемневшим, местами стёртым.
– Чтоб чернила не залипали, – прошептал он вслух, голос его был хриплым, словно сухие листья, перекатываемые ветром.
И вот, слегка трясущейся рукой, оставляя на бумаге едва заметную дрожь, он начал писать.
Дата - 2103 год от Рождества Христова.
Всё чаще, по вечерам, мои записи превращаются не в строгие отчёты о тварях и феноменах, что населяют наш мир, а в исповеди. В истории старого, измождённого человека, чья жизнь была устлана не только славными победами, но и горькими поражениями. Когда я, юнцом, начинал этот фолиант, преисполненный юношеского максимализма и рвения, моей целью было одно – передать будущим поколениям особенности различных существ, с которыми нам, охотникам, суждено сражаться. Оставить после себя весь накопленный опыт, предостеречь, научить, помочь выжить в этом жестоком, изменчивом мире. Я мечтал о том, что мои записи станут маяком в безбрежном море неведомого. Чего мне к сожалению, не хватало.
Но сегодня, 30 октября, в мой семьдесят третий день рождения, вспомнилась мне одна история. История, произошедшая в далёком прошлом, в жуткую ночь чертова Хэллоуина, каких-то семьдесят восемь лет тому назад. Эта история, возможно, не имеет особой ценности для опытных охотников, что привыкли к сражениям и крови. Она не раскроет тайны непобедимых чудовищ. Но, к закату своей долгой и полной приключений жизни, я становлюсь сентиментальным. Сентиментальным до боли, до дрожи в руках. И я не могу, просто не могу забыть зарождение самой крепкой, самой искренней любви на моей памяти. Любви, что расцвела на фоне ужаса и безысходности, подобно нежному цветку на выжженной земле.
К тому же, боюсь, следующий Хэллоуин будет для меня последним. Предчувствие, старое, как мир, пробирается в кости, шепчет о скором конце. Не хочется, чтобы эта история, полная надежды и отчаяния, канула в Лету, растворившись в безмолвии веков.
Итак, 31 октября 2025 года.
Вечерние сумерки, словно тяжёлые бархатные портьеры, медленно поглощали мегаполис, окрашивая бескрайнее небо в тревожные, багряные и свинцовые тона. За окном двадцать третьего этажа, откуда Максим, программист с вечно усталыми, тускнеющими глазами, обозревал безбрежный океан пульсирующих огней, расстилался пульсирующий, беспокойный город-гигант. Двадцатипятилетний Максим, человек сугубо рациональный, чья жизнь строилась на непоколебимой логике бинарного кода, скептически хмыкнул, бросив взгляд на календарь.
— Тридцать первое октября. Хэллоуин, чтоб его. Какое же ребячество! — проворчал он, его голос был сух, как осенний лист.
Он никогда не верил в эти сказки о мертвецах, призраках и прочих монстрах, коими полны детские страшилки и бульварные романы. Для него, прагматика до мозга костей, все эти мистические бредни были лишь атавизмом, пережитком первобытного страха перед неведомым, доставшимся от тёмных веков. В особенности он не понимал подобной веры в огромных, сверкающих мегаполисах, где каждый квадратный метр был подчинён законам прагматизма и прогресса.
Сегодняшний день выдался на редкость изматывающим: бесконечные строчки отлаживаемого кода, едкие, колкие замечания шефа, аритмичный гул офисного кондиционера, въевшийся в самое нутро и превратившийся в невыносимую пытку. Единственное, чего он жаждал, — это рухнуть на диван, поглотить пару кусков пиццы и забыться в цифровом лабиринте телесериалов, подальше от всех земных проблем.
Максим, сбросив офисную одежду, шагнул в ванную комнату, чтобы смыть с себя липкий налёт утомительного дня, но кран, вопреки привычке, не отозвался бодрой струёй прохладной воды. Вместо неё из старого, видавшего виды вентиля с тихим, пронзительным хрипом потянулась мутная, рыжеватая жижа, напоминающая ржавую морскую воду, что не желала уходить дальше, мгновенно забив слив. Воздух наполнился отвратительным, гнилостным, солёным запахом, будто кто-то выплеснул в раковину протухшую тину прибоя, принесённую из самых глубин океана. Максим нахмурился, его брови сошлись на переносице.
— Опять?! Неужели сантехники снова устроили свою невообразимую магию? — выругался он сквозь зубы и попытался прочистить слив, сунув в него палец. На это вода лишь безвольно булькнула, затихла и иссякла окончательно, оставив после себя лишь скользкий налёт. Неприятно, но не более. Он покачал головой, вышел из ванной и, не придав особого значения этому инциденту, направился в гостиную, нащупывая пульт от телевизора, предвкушая блаженный вечер.
Его квартира, обставленная в стиле минимализма с преобладанием холодных серых и белых тонов, казалась надёжным убежищем от хаоса внешнего мира. Просторная плазма, почти во всю стену, висела напротив уютного дивана, укрытого мягким пледом. Что ещё нужно холостяку, который ценит покой и уединение? Максим плюхнулся на него, вдавливая кнопки пульта, и телевизор ожил, наполняя комнату приглушёнными звуками. Он бессмысленно переключал каналы, отстранённо вглядываясь в мелькающие кадры. Новости. Спорт. Политика. Ничего интересного. Краем глаза, в глубине чёрного экрана, когда он на мгновение погас перед очередным переключением, Максиму померещилось что-то. Едва уловимый силуэт. Не совсем фигура, скорее, искажение, тень, которая тут же растаяла, словно дым. «Сонный паралич?» — мелькнула мысль, и он отмахнулся от неё, как от назойливой мухи, слишком уставший, чтобы придать этому значение.
В это же время, этажом выше, в самом чреве технического этажа, расположенного меж жилыми этажами, где потолки были до неприличия низкими, а сырой и затхлый воздух застоявшимся и насквозь пропитанным запахом машинного масла и въевшейся пыли, разворачивалось нечто совершенно иное. Там, в лабиринте ржавых труб, переплетении извивающихся проводов и тёмных, пыльных ниш, из клубящейся, почти осязаемой тьмы, сквозь тонкую, истончившуюся завесу реальности, проступали контуры чего-то… живого. Нечто древнее, голодное и беспощадное, что веками скиталось между мирами, наконец, нашло свою точку входа, свой путь в наш мир, воспользовавшись ослаблением границ в эту мистическую ночь.
Первым, частично надламывая инженерные структуры дома, материализовался Нукелави — жуткое создание из оркнейского фольклора. Его двуглавая плоть не имела кожи, обнажая пульсирующие мышцы и сухожилия. Мужской торс прирос к лошадиному крупу, будто он был всадником, слившимся со своим конем воедино. У мужского торса не было ног, но его длинные, мускулистые руки могли дотягиваться до самой земли, находясь на вершине лошадиного тела, чьи ноги завершались плавниками. У человеческого туловища была большая, уродливая голова со ртом, выдающимся, как у свиньи, которая вращалась вперёд и назад, и один гигантский глаз, похожий на горящее красное пламя, что метало зловещие отблески. Лошадиная же голова имела огромную зияющую пасть, из которой источался вонючий, едкий токсичный пар. От его прикосновения увядали посевы, болел скот, плодились эпидемии и наступали засухи. Особенно жуткая деталь заключалась в том, что по жёлтым венам Нукелави текла чёрная, густая кровь, а его бледные сухожилия и мощные мышцы выглядели как единая, пульсирующая масса, живущая своей, отвратительной жизнью. Но Максиму его истинный облик был неведом, он лишь чувствовал нарастающее, необъяснимое недомогание, словно невидимый пресс давил на грудь. Следом за ним, из самых тёмных углов, выскользнул Зеркальный Демон — невидимая сущность, чьё присутствие проявлялось лишь искажениями света и едва уловимыми, мимолётными отражениями в блестящих поверхностях труб. Его цель была ясна: он скользил от одной зеркальной поверхности к другой, проникая в квартиры, выискивая наиболее подходящую и желанную жертву. Он скользнул по отражению в луже на полу, мимолётно задержался на блестящей поверхности вентиляционной трубы и, наконец, почувствовал Максима, его образ, ясно видимый в большом зеркале, висящем в коридоре двадцать третьего этажа. Зеркало, доселе лишь отражавшее обыденность, теперь стало порталом, вратами в кошмар.
Из глубин старых, поросших мхом стен, где когда-то, возможно, жили праотцы этого дома, медленно, с тягучим хрипом, вылез Озлобившийся Домовой – не добродушный хранитель очага, а скорее, мстительный, безжалостный дух. Годы пренебрежения, забвения и людской черствости превратили его в нечто злобное, жаждущее возмездия. Его глаза горели алым, неистовым пламенем, и он уже начал свою невидимую, но разрушительную работу в квартире Максима, методично, с холодным расчётом сея хаос. Из слизистых луж, образовавшихся от треснувшей трубы, что сочилась гнилостной влагой, вытягивались склизкие, похожие на водоросли щупальца Обба-Хотбы – древней скверны, жадно ищущей новые жертвы. Их присутствие было отмечено невыносимым запахом гнили и разложения, который проникал сквозь вентиляцию, оседая на всём – на мебели, одежде, даже на самом воздухе, делая его тяжёлым и липким.
Дом, как живой организм, начал стонать под давлением этих незваных гостей, его несущие конструкции скрипели и охали, а старые доски пола вторили их страданию.
Максим сидел на диване, пытаясь сосредоточиться на мелькающих в экране кадрах, но что-то было не так. Внезапно, тело пронзила волна тошноты, от которой скрутило внутренности. Голова закружилась, вызывая ощущение, что он попал в водоворот, а мышцы охватила ноющая слабость, вытягивающая из него все силы. Он чувствовал себя разбитым, словно его переехал многотонный грузовик, а потом ещё раз проехался по оставшимся ошмёткам. Это была не просто усталость после долгого рабочего дня. Это была… болезнь, проникающая в каждую клеточку. Он опёрся рукой о подлокотник, пытаясь подняться, но мир вокруг зашатался, угрожая поглотить его. И тут, краем глаза, он уловил их. В тенях, что плясали по стенам, мелькали едва различимые силуэты. Неуловимые, изменчивые. Стоило ему повернуть голову, как они тут же растворялись, скользили прочь, избегая прямого взгляда. Сердце забилось чаще, гулко отдаваясь в ушах. Волна рвоты хлынула по пищеводу, но выйти не осмеливалась, застряв где-то в горле. Холодный, липкий пот покрыл всё тело, а лоб горел огнём. И резко ему полегчало. Это не бред, это…
Неожиданно по квартире разнёсся пронзительный скрип, словно кто-то когтями провёл по стеклу, от которого по телу пробежали мурашки. Книга, лежавшая на журнальном столике, с грохотом упала на пол, будто сброшенная невидимой рукой. За ней, точно подчиняясь чьей-то злой воле, последовала ваза, разбившись вдребезги на мелкие, сверкающие осколки.
— Что за чёрт?! — выдавил из себя Максим, пытаясь совладать с нарастающей паникой, которая, подобно хищнику, сжимала его сердце. Это не могло быть совпадением. Холодный озноб пробежал по спине, несмотря на горячечный пот, который струился по телу. Он чувствовал, как невидимые, ледяные руки сжимают его горло, как холодные пальцы тянутся к его душе, пытаясь вырвать её из тела. Озлобившийся Домовой набирал силу, проникая глубже в его сознание, в его плоть.
Страх, иррациональный, первобытный, наконец, вырвался наружу, подавив остатки скептицизма и логического мышления. Это было больше, чем болезнь, больше, чем усталость. Это было вторжение. Максим, собрав последние крохи сил, вскочил с дивана, его движения были резкими, дёрганными. Нужно было выбираться отсюда. Сейчас же. Он бросился к двери, не обращая внимания на то, как вещи с полок летели прямо в него и просто на пол, подталкиваемые невидимым вихрем пролетавшим по комнате. Дрожащими руками он открыл замок, чуть не сорвавший его ногти, и рванул наружу, не оглядываясь, пытаясь оставить весь этот кошмар позади. Наблюдавший из коридорного зеркала демон попытался схватить Максима, пока тот выбегал из квартиры, но слегка просчитался, оставив лишь небольшую, жгучую царапину на голени юноши, как метку.
Дверь захлопнулась за ним, и воцарилась гнетущая тишина. Коридор, обычно пустой и освещённый холодным светом ламп, теперь казался мрачной, бесконечной шахтой, ведущей в никуда. Яркие лампы мерцали, бросая длинные, дёргающиеся тени, которые, казалось, тянулись к нему, пытаясь поймать. Только он двинулся, как из большого зеркала, висевшего напротив его квартиры, вновь высунулась когтистая, полупрозрачная лапа. Пальцы, длинные и тонкие, с острыми, чёрными когтями, растопырились, пытаясь схватить его. Зеркальный Демон был уже здесь, поджидая, словно хищник, затаившийся в засаде. Но Максим был слишком быстр, слишком напуган, чтобы стать лёгкой добычей. Лапа скользнула по воздуху, не успев сомкнуться на его плече, и он рванул по коридору, не разбирая дороги, стремясь прочь от этого места, где реальность переплелась с кошмаром.
Дыхание вырывалось тяжёлыми, рваными стонами. Максиму казалось, что лёгкие вот-вот лопнут от нехватки воздуха. Мир вокруг плыл, голова кружилась от слабости и всепоглощающего страха. Он бежал, не понимая, куда, зачем, от чего. Монстры. Он сам произнёс это слово, и оно прозвучало чудовищно реально, отпечатываясь в сознании. Он не видел их, не мог поверить в их существование, но они были здесь, он чувствовал их присутствие, их холодное дыхание на своей шее.
Внезапно мимо его ног, тенью, пронёсся чёрный силуэт. Максим вгляделся в существо, пытаясь понять, что это было. «Кошка? Без хвоста?» — пронеслось в голове. Она метнулась в тень, исчезнув так же быстро, как и появилась, оставив лишь небольшие, тёмные капли крови на полу. Максим замедлил шаг, пытаясь осмыслить увиденное, и тут взгляд упал на конец длинного, извилистого коридора. Возле дверей, ведущих на балкон и к пожарной лестнице, замер грозный чёрный пёс. Его шкура была угольно-чёрной, сливающейся с темнотой, но глаза… Глаза горели кроваво-красным, зловещим светом, пронзая мрак. Пёс, сгорбившись, слизывал что-то с пола, и лишь сейчас Максим разглядел тёмное, влажное пятно. Кровь.
Пёс поднял голову. Его взгляд, полный животной, невыразимой злобы, устремился пронзить Максима, словно кинжал. Это был Баргест — призрак, предвестник смерти, чьё появление знаменовало неминуемую гибель. Он оскалился, обнажая ряды острых, жёлтых клыков, и низкий, утробный рык вырвался из его глотки, сотрясая воздух. Пёс начал медленно пригибаться, готовясь к прыжку. Максим замер, как олень в свете фар, пригвождённый к месту невыносимым ужасом. Его тело отказывалось повиноваться, холодный пот прошиб насквозь и тёк ручьём, заставляя кожу липнуть к одежде.
И тут, в самый последний момент, когда Баргест уже подготовился к смертоносному броску, дверь на лестничную площадку распахнулась с громким стуком. Из проёма ступила невероятной красоты девушка. Её длинные, тёмные волосы водопадом ниспадали на плечи, а глаза цвета изумруда светились в полумраке коридора, как два драгоценных камня. Она была одета в лёгкое, струящееся платье, которое, казалось, состояло из самого тумана, окутывающего её невесомой дымкой. Девушка подняла руку, и из её уст вырвалось шипящее, короткое слово, змеиное проклятие, мгновенно растворившееся в воздухе.
Пёс, к удивлению Максима, тут же отпрянул, издал короткий, скулящий звук наказанного щенка, и, опустив хвост, рванул прочь, скрывшись за дверью лестницы, исчезнув в темноте. Девушка, плавно, будто призрак, приблизилась к Максиму. От неё исходил лёгкий, пьянящий аромат трав и росы, который на мгновение заглушил смрад, исходящий от самого Максима, словно очищая воздух. Она обольстительно улыбнулась, и её глаза наполнились неземным сиянием, влекущим и завораживающим. Максим, находясь в полубреду от страха и болезни, не мог сопротивляться её очарованию, её притягательной силе. Её прикосновение было прохладным, успокаивающим, будто бальзам, приложенный к горящей коже.
— Пойдём, тебе нужно отдохнуть, — её голос был мягким, обволакивающим, шёпотом ветра в вечерних травах, и таким же манящим. Максим, пленённый её неземной красотой и обессиленный от пережитого ужаса, не раздумывая, кивнул. Он был слишком слаб, слишком напуган, слишком болен, чтобы мыслить логически или сопротивляться этой странной, но такой желанной помощи. Он просто следовал за ней, как зачарованный, словно нити незримой паутины увлекали его за собой. Она привела их обратно к его собственной двери, той самой двери, что секунду назад служила неприступной преградой между ним и кошмаром, и её тонкие пальцы лёгким движением легли на ручку.
— Стой! — выкрикнул Максим, очнувшись ото сна, и в его голосе прозвучала нотка паники.
Но было поздно. Дверь распахнулась, а на пороге, за ней, предстала прежняя, обыденная картина. Никаких следов недавнего хаоса, никаких признаков жуткой бойни. Девушка, плавно ступая, завела ошарашенного Максима за собой внутрь.
Как только они вошли в квартиру, всё действительно изменилось. В комнате царила привычная тишина, воздух был чистым, никаких запахов гнили или разложения не осталось. Всё выглядело так, как обычно. Разбитая ваза? Упавшая книга? Зловонная вода в кране? Скрипящие тени? Наверное, это был просто бред. Результат стресса и болезни, порождённый переутомлением и разыгравшимся воображением. Максим судорожно вдохнул полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются свежим воздухом. Похоже, он действительно переутомился, и его разум сыграл с ним злую шутку.
Девушка, плавно скользнув по комнате, как невесомый призрак, уложила его на мягкую постель. Он погрузился в пуховые подушки, ощущая, как тело проваливается в них, будто в невесомое облако, уносящее прочь от земных забот. Она уселась рядом, её прохладная рука осторожно скользнула по его горячему лбу.
— Всё хорошо, — прошептала она, и её голос был подобен ласковому дуновению ветерка, уносящему тревоги.
И, словно по волшебству, все симптомы болезни начали отступать, растворяясь в тёплом свете, исходящем от неё. Головная боль стихла, тошнота уходила, тело переставало дрожать. Он чувствовал невероятное облегчение, окутанный её присутствием, её взглядом, который проникал в самую душу. Он смотрел на неё, восхищаясь её красотой, неземной аурой, что окутывала её, лёгкой дымкой. Это было невероятно. Спасение. Неожиданное, чудесное, не объяснимое с точки зрения логики, но такое реальное.
Красота дразнит, а скромность манит. Она дотронулась полными губами до его лба. Её дыхание медленно опускается вниз по щекам, шее, она целует его. Красотка задирает платье и обволакивает его как облако вершину горы. И вот незнакомка уже сидит сверху Максима.
Её губы приблизились к его, взгляд стал соблазнительным, обещающим неземное наслаждение. Максим поддался, разум его помутнел. Их губы сливаются в страстном поцелуе, и она прикусывает их. Он чувствует, как внутри разгорается пожар, это больше, чем он ожидал при встрече, но уже не может больше беспокоиться. Теперь есть только они, двое становятся одним целым. В этот момент он был готов на всё.
Их уста разъединились, но сценарий не изменился. Она не отпускает. Он не берёт инициативу на себя. Её руки исследуют его тело своей плавностью, скользя по нему так, словно от этого зависят жизни их обоих. Но это верно лишь для одного из них.
Момент приближается к своему пику.
В самой кульминации она вновь прильнула к губам. Её губы были на тот момент слаще всего на свете, а затем он чувствует что-то ещё. Красная струя стекает по его губам и лицу. Он не заметил, как её губы стали немного шире, как её глаза на мгновение вспыхнули янтарным пламенем. Он не почувствовал, как её прикосновение стало более крепким, почти болезненным. Её полупрозрачное розовое и уже пропитанное жидкостями платье, четко повторяющее контуры тела начало менять цвет. Изнутри багряным пятном что-то разрасталось и вырывалось наружу.
Девушка – Мандарангкал, хищная красавица из филиппинских мифов, медленно, почти незаметно, начала трансформироваться. На пике наслаждения, когда разум Максима был полностью затуманен, её хватка ослабла, всего на мгновение, перед роковым движением, когда она собиралась вонзить свои клыки.
Именно это мгновение спасло Максима. Внезапный, ледяной толчок страха пронзил его сознание, пробившись сквозь пелену чар и наслаждения. Он резко открыл глаза.
Крик Максима затих в зачаточном состоянии.
В одно мгновение прекрасная мечта превращается в невообразимый кошмар. Руки выворачиваются в немыслимые формы, зубы вырастают до невероятных размеров, а женщина, которую он считал спасением, становится проклятием. Перед ним, нависнув, была уже не прекрасная девушка. Это был монстр. Её кожа начала покрываться чешуёй, рот растянулся в чудовищном оскале, обнажая ряды острых, как бритва, зубов. Когтистые пальцы уже тянулись к его горлу.
Мандарангкал. Он вспомнил. Смутное, далекое воспоминание о прочитанном когда-то мифе. Красивая женщина, которая оборачивается чудовищем. Он действовал инстинктивно. Рука Максима скользнула по тумбочке, нащупывая что-то твёрдое и острое. Его пальцы сомкнулись на небольших, но острых часах в виде Эйфелевой башни. Смертельный инстинкт взял верх над остатками разума. С диким криком, полным отчаяния и ярости, он вонзил острую верхушку башни в голову твари. Раздался отвратительный хлюпающий звук, и Мандарангкал, взвизгнув, отшатнулась, её тело задёргалось в предсмертных конвульсиях. Тварь не охотилась ещё в современности, что было роковой ошибкой. Насмотренному ужасов скептику хватило силы воли и немного удачи что-то предпринять в решающий момент в отличие от уже беспомощных жертв твари в прошлом.
Максим оттолкнул её от себя, едва не свалившись с кровати. Тело твари рухнуло на пол, медленно начиная растворяться в чёрную, зловонную лужу, из которой поднимался едкий смрад. Это не был бред. Это была реальность. Жуткая, чудовищная реальность. Чёртов Хэллоуин. Чёртовы монстры. Нужно было выбираться. Немедленно. Он вскочил на ноги, дрожащими руками нащупал дверную ручку и распахнул дверь, готовый к любому повороту событий, лишь бы покинуть это проклятое место.
Но едва он шагнул в коридор, как его тут же схватили. Невидимые, но ощутимые, липкие руки Зеркального Демона, сомкнулись на его ногах, сковывая движения. Озлобившийся Домовой, вновь проявивший себя, с неимоверной силой толкнул его в спину, лишая равновесия. Тени ожили, превращаясь в призрачные, холодные руки, что тянулись к нему, пытаясь утащить в бездну. Боль пронзила всё тело, словно тысячи ледяных игл, вонзившихся в плоть. Холод. Пронизывающий, всепоглощающий холод, что замораживал кровь в жилах. Последнее, что он почувствовал, это ледяные объятия, и затем мир погрузился в оглушающую, беспросветную темноту. Сознание покинуло его, растворившись в бездне.
Максим очнулся медленно, его разум выныривал из глубокой тьмы, подобно камню, медленно поднимающемуся со дна бездонного колодца. Первое, что он осознал, было ощущение сырого, шершавого бетонного пола под собой. Он попытался пошевелиться, но тело ныло, каждый мускул отзывался жгучей, пульсирующей болью. Глаза открылись, но вокруг царила непроглядная темень, лишь изредка нарушаемая слабым, моргающим светом старой, полуживой лампочки, что тускло светила где-то в конце коридора.
Слух постепенно возвращался, выхватывая из тишины отдельные звуки. В этой кромешной тишине выделялся лишь монотонный, раздражающий звук – кап-кап-кап. Это вода стекала откуда-то сверху, по трубам, оседая на полу небольшими, темными лужицами. Звук эхом разносился по огромному, замкнутому пространству, создавая жуткую, давящую атмосферу. Технический этаж. Он узнал его. Он был здесь раньше, когда наблюдал, как сантехники что-то чинили, вдыхая тот же едкий запах.
Максим попытался подняться. Его мышцы горели, голова пульсировала, словно в ней стучало раскалённое железо. Он нащупал опору — холодную, гладкую металлическую трубу, покрытую конденсатом. Медленно, с трудом, он поднялся на ноги, тяжело опираясь на трубу, которая была единственной точкой опоры в этом враждебном мире. Запах плесени, сырости и чего-то ещё, неуловимо мерзкого, заполнял лёгкие, вызывая тошноту. В кармане брюк он нащупал телефон. Чудо, что он ещё здесь, не потерялся и не сломался в этой суматохе. Дрожащими пальцами он нажал на кнопку, и экран ожил, озарив пространство вокруг слабым, но спасительным лучом фонарика, который прорезал мрак.
Всё ещё не до конца осознавая произошедшее, Максим начал брести вперёд, светя телефоном перед собой. Во мраке прямой коридор больше напоминал лабиринт, созданный безумным архитектором. Сплетение труб, различных агрегатов, вентиляционных шахт, теряющихся в темноте, казалось бесконечным. Каждый шаг отдавался болью в теле, но страх подгонял его вперёд, не давая остановиться. Он должен был найти выход, прежде чем его окончательно поглотят эти стены. Он пробирался между гигантскими котлами, обходил нагромождения ржавого оборудования, стараясь не споткнуться в полумраке, чтобы не оказаться в лапах неведомой опасности. Узкие стены давили, вызывая приступы клаустрофобии. К счастью, этаж был разделён на секции, и он оказался у секции выхода, что давало призрачную надежду на спасение.
Наконец, Максим, едва держась на ногах, добрался до противоположной стороны этажа. Там, в стене, подобно вратам в спасение, виднелась массивная металлическая дверь. Выход. Надежда, яркая и обжигающая, вспыхнула в груди, словно искра в кромешной тьме. Он дёрнул ручку, судорожно, навалившись всем телом. Заперто. С глухим стоном досады он ударился плечом о холодный, бездушный металл, пытаясь выбить её, но дверь даже не шелохнулась, оставаясь неподвижной, как скала. Он дёрнул ещё раз, и ещё, отчаянно, сильнее, чем мог, чувствуя, как острая боль пронзает его раненые мышцы, но двери было всё равно.
Внезапно он почувствовал влагу на затылке. Клейкую, тёплую. Дотронулся рукой, и жгучая боль пронзила его, заставляя вскрикнуть. Рука мгновенно стала тёмной, липкой от собственной крови. Он не помнил, чтобы ударялся головой. Паника, холодная и всепоглощающая, начала подступать, угрожая поглотить его сознание. Он снова, и снова дёргал дверь, его дыхание учащалось, переходя в истерический всхлип. Неужели он застрял здесь? Неужели это конец его короткой и такой обыденной жизни?
В этот момент, откуда-то из глубины этажа, раздался шум. Негромкий, но отчётливый, леденящий душу скрежет металла о бетон, а затем тяжёлый, волочащийся звук, будто что-то огромное и неповоротливое тащилось по полу. Максим резко направил луч фонарика в сторону прохода, откуда доносились эти жуткие звуки. Сердце ухнуло в груди, устремившись камнем в бездонный колодец, когда в дрожащем свете он увидел...
В дрожащем свете фонарика Максима, который, словно тонкий луч надежды, прорезал густую, зловонную тьму технического этажа, предстал силуэт. Огромный. Неуклюжий. Сгорбленный. Он двигался медленно, волоча что-то по полу, и жуткий скрежет железа о бетон эхом разносился по лабиринту труб, многократно усиленный замкнутым пространством. Это был Нукелави собственной персоной, тот самый, что насылал болезни на жильцов, теперь материализовавшийся во всей своей отвратительной полноте. Он был ещё более чудовищен, чем Максим мог себе вообразить в самых жутких кошмарах. Голое, кроваво-красное тело без кожи, где виднелись лишь переплетённые, пульсирующие мышцы и сухожилия, приросшее к спине исполинской, также лишённой кожи лошади. Его дыхание выходило клубами едкого, зловонного пара, от которого щипало глаза и першило в горле, вызывая рвотный позыв. В одной из рук он волочил что-то тяжёлое, что оставляло на полу кровавый, мерзкий след. Максим не мог разглядеть детали, но от одного его вида по телу пробежал ледяной ужас, заставляя волосы на голове встать дыбом. Монстр был в паре десятков метров, его верхняя часть упиралась в потолок, оставляя после себя след из слизи и крови, он двигался медленно, но неумолимо, являясь непобедимой судьбой.
Максим судорожно огляделся, его взгляд метался по сторонам, в поисках хоть какого-то пути к спасению. Куда бежать? Дверь заперта. Назад – в лапы этой мерзости. Мозг работал лихорадочно, несмотря на горячечный бред, который туманил сознание. Он рванулся в боковой проход, в соседнюю секцию этажа, петляя между трубами, стараясь держаться в тени, чтобы скрыть своё присутствие. Скрежет Нукелави стал громче, означая, что монстр, вероятно, изменил направление и теперь двигался прямо за ним, неотступно следуя по пятам. Максим спотыкался, ударялся о металлические конструкции, но продолжал бежать, гонимый инстинктом самосохранения. Лёгкие горели огнём, но мысли были ясными. Нужно было найти способ остановить его. Или хотя бы замедлить, чтобы выиграть драгоценное время.
Внезапно, его нога провалилась во что-то мягкое и скользкое. Он потерял равновесие и рухнул, ударившись коленом о трубу, отчего по телу пробежала волна пронзительной боли. Телефон выскользнул из рук и покатился по полу, остановившись в нескольких метрах, освещая узкий проход. Максим попытался поднять его, но тут же замер, словно поражённый громом. В освещённом круге, прямо перед ним, из сливной трубы с тихим, отвратительным хлюпаньем медленно вылезло нечто. Сначала показалась склизкая, покрытая бурыми водорослями рука, затем ещё одна. Из трубы потянулся гнилостный, солёный запах, проникающий в самые лёгкие. Это был Обба-Хотба, водный дух индейцев чероки, чьи щупальца уже поджидали Максима в его квартире. Теперь он был здесь, в своей стихии, в этом затопленном, воняющем плесенью царстве труб и воды. Его лицо, если это можно было назвать лицом, было похоже на разбухший от воды труп, с пустыми глазницами, что смотрели в никуда, и зияющим ртом. Он тянулся к Максиму, его склизкие пальцы уже почти касались его.
«Неужели это конец?» — мелькнула отчаянная мысль, от которой сердце сжалось в ледяной комок. Максима сковал ужас. С одной стороны – кошмарный Нукелави, медленно, но верно приближающийся, с другой – склизкое, гниющее водное существо. Он был пойман, как мышь в ловушке.
Максим лихорадочно шарил руками, ища хоть что-то способное ему помочь в этой безвыходной ситуации. Ему попался старый гаечный ключ, ржавый и тяжёлый, которым он тут же, не раздумывая, принялся размахивать, как древний воин. Он попал по старой трубе, из которой с сильным напором хлынула струя ледяной воды, обдавая его холодом.
И тут раздался ещё один звук. Более лёгкий, быстрый, словно шелест листвы. Шелест шагов. И снова, как в коридоре его этажа, возник силуэт женщины. Она материализовалась буквально из воздуха, прямо из потока ледяной воды, хлынувшего из прорванной трубы. Вода, будто живая, расступилась перед ней, а сама она была окутана какой-то мистической дымкой, придающей ей неземной, нереальный вид. Её движения были грациозными и точными, словно у танцовщицы. Она даже не взглянула на Максима, её внимание было приковано к Обба-Хотбе и приближающемуся Нукелави, будто они были её единственной целью.
— Прочь! — её голос, низкий и сильный, прозвучал властно, наполняя пространство древней, неведомой силой. Она резко взмахнула рукой, и из её ладони вырвался сноп яркого, ослепительного бело-голубого света. Луч ударил в Обба-Хотбу. Существо издало пронзительный, булькающий визг и втянулось обратно в трубу, оставив после себя лишь мерзкий, гнилостный след, растворяющийся в воде. Девушка повернулась к Нукелави, который приближался, тяжело дыша, его дыхание опаляло воздух. Она не стала тратить силы на прямое нападение, а просто выставила перед собой обе ладони, и вокруг монстра образовался невидимый водный барьер, сотканный из чистой энергии. Нукелави зарычал, попытался прорваться сквозь него, но безуспешно, его движения были скованы. От него потянуло ещё более едким, кислым запахом, будто сама смерть исходила от него. Монстр отступил, растворяясь в тенях, как будто его никогда и не было.
— Ты в порядке? — её голос теперь был участливым, но всё ещё звучал властно, обволакивая, как тёплый плед. Максим поднял взгляд. Она была невероятно красива, ещё более прекрасна, чем та, первая обманчивая иллюзия. Её длинные, светлые волосы, казалось, сотканы из солнечных лучей, а глаза сверкали двумя звездами, манящими в бездонную глубину. На ней было что-то вроде полупрозрачного ночного платья, которое подчёркивало её стройную, почти неземную фигуру, словно сотканную из теней и лунного света.
Максим с трудом поднялся, цепляясь за холодную стену, каждый мускул его тела отзывался пронзительной болью.
— Кто… кто ты? — прохрипел он, его голос был едва слышен, сорван от страха и напряжения.
Она кивнула в сторону дальнего конца этажа, где во мраке таилась ещё одна дверь.
— Я та, кто может провести тебя туда. К другой двери. Я могу её открыть. Она приведёт тебя в безопасное место. Я уже знаю этот дом лучше, чем кто-либо. И могу пройти там, где другие не могут, — её слова звучали как древнее заклинание, наполненное тайной.
Максим вздрогнул, вспоминая недавний кошмар. — Другая… красавица… тоже обещала… спасти, — пробормотал он, и перед его глазами вновь предстал ужасающий образ Мандарангкал. Его обожгло воспоминание о боли, о предательстве, о клыках, что чуть не разорвали его плоть, оставив лишь царапину.
— Не подходи! — он отшатнулся, нащупав под рукой такой же старый, как и ключ, но к его удивлению, рабочий фонарик. Его мозг, несмотря на бред и боль, работал на повышенных оборотах, пытаясь связать воедино эти немыслимые события. Две красавицы, обе спасительницы, обе появились из ниоткуда, будто из нитей невидимого мира.
Он включил фонарь, развернулся и вновь ломанулся к двери, той самой, в которую пытался пробиться ранее. Хоть и в скудном освещении фонаря, но это освещение давало Максиму возможность ловко добежать до двери, минуя все препятствия и нагромождения. Он со всей силы врезался плечом в массивную металлическую дверь. Железные петли не поддались, массивное полотно даже не дрогнуло, оставаясь неприступной стеной. Раздался глухой удар, и плечо пронзила нестерпимая боль, словно тысячи раскалённых игл вонзились в плоть. Он повторил попытку, ещё и ещё раз, но всё было тщетно. Дверь оставалась непоколебимой, насмехаясь над его жалкими усилиями. Он был истощён, а отвратительное самочувствие нарастало с каждой секундой. Раны кровоточили, одежда прилипла к телу, пропитанная холодной, грязной водой. В очередной попытке выбить дверь Максим уронил фонарик, который, по завету почившего телефона, разбился и погас, захлебнувшись в зловонной воде, погружая всё в абсолютную тьму.
Девушка спокойно наблюдала за его тщетными попытками. В её глазах не было ни удивления, ни осуждения, лишь какая-то древняя, всезнающая мудрость, что таилась в их глубине.
— Ты можешь попробовать ещё тысячу раз. Эта дверь так просто не поддастся, — тихо произнесла она, её голос звучал спокойно, уверенно. — Позволь мне помочь.
Выбора не было. Он чувствовал, как последние силы покидают его, тело горело изнутри, а реальность расплывалась, превращаясь в призрачный туман. Сквозь этот туман, окутывающий девушку, он протянул ей руку, доверяясь ей, несмотря на все опасения. Девушка взяла его ладонь. Прикосновение было прохладным, но не ледяным, а скорее освежающим, приносящим облегчение. Она медленно повела его вперёд по коридору. Туда, где он очнулся. Узкий проход кишел различными тварями. Монстры, которых Максим едва различал в тенях, сидели меж труб, будто заворожённые, жадно наблюдая за ними. Они не приближались, не рычали, лишь их глаза горели в темноте, словно угольки. Это были призрачные тени, сущности, что избегали света, притаившиеся в самых глубоких уголках. Тени, в которых прятался Озлобившийся Домовой, тот самый, что грыз его душу в квартире.
— Кто ты? — снова спросил Максим, его голос был едва слышен, будто шёпот.
— Я — Ундина, — ответила она, не оборачиваясь, и начала напевать неизвестные, но успокаивающие мотивы, что ласкали слух, несмотря на всю окружающую жуть.
Максим никак не мог вспомнить, где он слышал это имя, но ничего не оставалось, как следовать за ней, даже если это вело его в ещё одну ловушку, из которой он, возможно, уже не выберется.
Она вела его через лабиринт труб, ловко обходя препятствия, которые казались непреодолимыми для обычного человека. Неожиданно, в конце коридора, где было особенно сыро и темно, Максим увидел ещё одну фигуру. Нечто огромное, застывшее в тени. Он различил очертания лошади. Только это была не обычная лошадь. От неё исходила аура холода и древности, словно само время застыло вокруг неё.
— А это мой друг, — продолжила Ундина, её голос звучал спокойно, без тени страха. — Келпи. Он не любит людей, но не бойся.
Они подошли к решётчатой двери с навесным замком, за которым находился второй выход с технического этажа. Рядом, видимо, был забитый слив, где образовалась внушительная лужа, отражающая тусклый свет. Ундина подошла к навесному замку. Он был старым, ржавым, но массивным, будто выкованным на века.
— Мне нужно сосредоточиться, если хочешь, чтобы я его открыла, — прошептала она развернув парня за плечи. — Не оборачивайся. Не смотри.
Максим повиновался. Он повернулся спиной к ней, чувствуя, как её присутствие наполняет его одновременно облегчением и необъяснимой тревогой. Келпи в это время приняло человеческий облик молодого мужчины со всклокоченными волосами, наблюдая за происходящим. Максим слышал тихий, едва различимый скрежет, что-то старое и неподвластное человеку приходило в движение, пробуждаясь от векового сна. Тени в коридоре шипели и скрежетали, глаза тварей, маячками, мигали в каждой тёмной щели, наблюдая за происходящим.
— Взгляни в лицо своему страху. Возможно, что-то хорошее и выйдет, — сказал Келпи, его голос был хриплым, как шелест опавших листьев.
Секунды тянулись, как часы, каждая из них была наполнена напряжением. В голове Максима билась единственная мысль: «Выбраться. Выбраться из этого кошмара, чего бы это ни стоило».
Он вглядывался во тьму, которая смотрела на него сотнями глаз, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. И тут Келпи запрыгнул на спину Максима с громогласным хохотом, от которого сердце ушло в пятки и чуть не остановилось. К счастью, это была лишь невинная шалость шотландского духа, играющего со своей жертвой.
— Хватит! — сказала Ундина низким, громогласным голосом, от которого Келпи тут же отошёл и надулся как обиженное дитя.
В это время сущности, уловив отвлечённость духов, начали постепенно приближаться к Максиму, их глаза горели в темноте. Келпи, заметив движение, вскочил перед Максимом и принял свой истинный облик — белоснежного коня с двумя длинными рогами и светящимися, полными слёз глазами. Грива его состояла из маленьких пламенных змей, вьющихся меж собой и изрыгающих огонь и серу, создавая вокруг него ореол адского пламени.
Существа продолжали наступать, не обращая внимания на Келпи, и в луже слива появились два горящих глаза, похожих на змеиные, что излучали зловещий свет. Из лужи раздалось грозное шипение, отгоняющее существ, что вновь отступили дальше во тьму.
Наконец, Ундина остановилась. Раздался тихий, отчётливый щелчок. Замок упал, поддавшись невидимой силе. Максим медленно обернулся. Лицо Ундины… оно изменилось. Её прекрасные черты исказились, превратившись в нечто чудовищное. Глаза стали бездонными, чёрными, словно омуты, поглощающие свет. Из уголков рта потекли тонкие струйки чёрной, как нефть, слизи, стекая по подбородку. Она была монстром.
— Ну зачем же ты повернулся? — сказала она нечеловеческим голосом, низким и глубоким, от которого по телу пробежали мурашки. — В любом случае, ты не успел. Василиск здесь.
Она схватила его за руку, её пальцы сжались, будто стальные тиски, обжигая его плоть. Её хватка была настолько сильна, что он почувствовал, как кровь отливает от его конечности, а жгучая боль пронзила до костей. Девушка потащила его к воде, и в тусклом свете фонарика он увидел её клыки – длинные, острые, блестящие, словно отполированные лезвия, готовые разорвать плоть.
Из воды, из огромной, тёмной, бурлящей лужи, медленно показался длинный змеиный язык, а после, частично морда Василиска, сверлящая добычу немигающим, гипнотизирующим взглядом. Меж труб за ним появился Обба-Хотба. Его гниющий, раздутый образ протянул склизкие, покрытые водорослями лапы к Максиму, жаждая его поглотить.
— Теперь ты его! — прошипела Ундина, её голос исказился, став глубоким, хриплым, окончательно изменившимся, утратившим всякую человеческую интонацию. — А я попробую кусочек прежде, чем отдать!
Келпи, стоявший до этого неподвижно, исчез с грохотом и ослепительной вспышкой, а на его месте в клубах едкого, ядовитого пара, источающего смрад и болезнь, появлялся Нукелави. Монстры, сидевшие в тенях, вновь ожили, их глаза загорелись жадностью, и они ринулись к добыче, стаей голодных псов.
Максима пронзила боль, когда Ундина укусила его руку. Он почувствовал, как её клыки касаются его плоти, проникая глубоко. Зловонные щупальца Обба-Хотбы обвивали его ноги, Нукелави схватило другую руку своими бескожими лапами, а сухой язык Василиска уже изучал его шею, ища, куда бы лучше впиться. Отчаяние. Чистое, всепоглощающее отчаяние, накрывшее его с головой. Но в этот самый миг, когда он уже был готов сдаться, дверь, за решёткой, которую только что отворила Ундина, резко распахнулась! Ослепительный свет хлынул в мрачное помещение, озаряя Максима и тварей. В проёме, словно призрак из его недавних снов о спасении, ангелом-хранителем появилась другая девушка. Она была одета в тёмную, практичную одежду, а через плечо висела сумка, усеянная странными символами, мерцающими в свете.
— Изыди, твари! — её голос был чист и звонок, но в нём слышалась железная воля и решимость, что заставила монстров на мгновение замешкаться. Она не колебалась ни секунды. Руки метнулись к сумке. Из неё девушка выхватила нечто, напоминающее небольшой, искусно сделанный амулет в форме маленького копья. С криком она метнула его в Ундину. Амулет вонзился в горло монстра, и по её телу пробежала волна синего свечения. Ундина взвизгнула, её хватка ослабла, и она с криком отшатнулась, а после исчезла в синем пламени, оставив после себя лишь мерзкий запах серы.
Обба-Хотба отступил сразу же подальше в тень, испугавшись чего-то. Спасительница выхватила нечто похожее на модифицированный дробовик и выстрелила в Нукелави. В этот момент Максим краем глаза заметил что-то блестящее под ближайшей трубой. Молоток. Тяжёлый, старый молоток. Он собрал последние силы, дёрнулся из ослабевшей хватки Нукелави и, пошатнувшись, рухнул на колени, пытаясь дотянуться до инструмента. Пальцы едва слушались его, они были онемевшими. Нукелави тянуло Максима вглубь, а Василиск хвостом пытался затянуть к себе, в кипящую бездну.
Новая спасительница не теряла времени. Из сумки она достала небольшой флакон, напоминающий пузырёк с эфирным маслом, и, открутив крышку, швырнула его прямо в лужу, куда пытался затянуть добычу Василиск. Флакон ударился о воду и разбился. Вода вскипела. Зашипела. Задымилась, как кислота, разъедающая плоть. В воздухе повис сильный, концентрированный запах лаванды, который, казалось, очищал это проклятое место. Василиск издал пронзительный вой, и он отпустил Максима, исчезнув в кипящей пучине, растворяясь в клубах пара.
Остальные монстры, так и не отведав человеческой плоти, замерли. В их глазах читалось замешательство. Они не ожидали такого сопротивления. Но они множились. Из теней, словно из провалов в бездну, выползали новые сущности: призраки, зомби, вампиры, твари, похожие на крыс и летучих мышей, заполоняя пространство. Нукелави под обстрелом спасительницы всё продолжал тянуть во тьму Максима, не желая отпускать свою жертву.
Но Максим наконец дотянулся до молотка. Он вспомнил реакцию Нукелави на воду и предания, что это существо боится пресной воды. Вместо того чтобы бить монстра, он поднял молоток и со всей оставшейся силой ударил по ближайшей, массивной трубе. Удар был сильным, от него задрожали все трубы. Металл заскрежетал. Соединение трубы, уже повреждённое ранее, не выдержало. Оно лопнуло с оглушительным рёвом, и вода. Холодная, пресная вода под огромным напором хлынула в узкий коридорчик, образуя бурлящий поток.
Монстры взвизгнули. Многие из них, те, что были из плоти и крови или те, что были особо чувствительны к чистой воде, отшатнулись, отступая в глубину этажа, шипя и растворяясь в клубах пара. Напор воды был настолько сильным, что смывал некоторых из них, отбрасывая назад, как пушинки.
Для оставшихся монстров сил у новой героини оказалось более чем достаточно. Она двигалась быстро и бесшумно, словно тень, орудуя амулетами, разбрызгивая жидкости из флаконов. Каждый её удар, каждое движение были смертоносны для этих существ, что корчились от её прикосновения. Она схватила Максима за руку.
— Ходу! — скомандовала она.
Вдвоём они прорвались к двери, через которую она появилась, оставляя позади этот кошмарный лабиринт. Девушка резко распахнула её, вытолкнула Максима наружу и тут же захлопнула за собой. Раздался лязг металла, когда она накинула старый замок на ручки, а затем, достав маленькие, резные амулеты, прикрепила их к двери, произнося негромкие, но властные слова. Амулеты засветились тусклым, защитным светом, ограждая их от мира монстров.
Максим почувствовал, как его колени подкашиваются. Мир начал кружиться. Боль и истощение взяли своё, обрушиваясь на него тяжёлой волной. Последнее, что он увидел, прежде чем сознание вновь покинуло его, это встревоженное лицо девушки, склонившейся над ним.
Максим очнулся от запаха антисептика и чего-то травяного. Он лежал на своём диване, мягком и знакомом. Вокруг был бардак, оставленный существами, но комната казалась относительно безопасной. Комната была освещена мягким светом, исходящим от ночника. Всё казалось привычным и безопасным, словно жуткие события последних часов были лишь дурным сном. Но тело помнило. Каждая мышца ныла, на лбу чувствовалась тугая повязка. Он попытался приподняться, но тут же охнул от боли, которая пронзила его.
— Тише, не дёргайся, — раздался женский голос. Рядом сидела она, его спасительница. Та же девушка, что появилась в коридоре. Теперь он мог рассмотреть её лучше. Её лицо было нежным, но глаза – проницательными и мудрыми, которые видели слишком много, переживая немыслимое.
Максим насторожился. Ещё одна красотка, которая явилась на помощь, а потом окажется монстром. Он напрягся, готовый в любой момент оттолкнуть её, защищаясь.
Она, словно прочитав его мысли, мягко улыбнулась.
— Не бойся. Я не такая, как та. Я человек и не питаюсь другими людьми. — Она указала на небольшую рану на его руке, которую аккуратно обработала и перебинтовала. — Твои раны…
— Что происходит? — голос Максима был хриплым, едва различимым. — Что это было?
Девушка вздохнула.
— Сегодня Хэллоуин, — начала она, её голос звучал тихо, но глубоко. — Ночь, когда грань между мирами становится особенно тонкой. Когда завеса между нашим миром и миром духов, мёртвых и прочей неупокоенной нечисти истончается до предела. И иногда… иногда она прорывается, открывая путь тому, что должно оставаться скрытым.
— Портал? — Максим невольно вспомнил свои детские фантазии, теперь звучащие до ужаса реально, обжигающие его сознание.
Она кивнула, её глаза скользнули по его лицу, оценивая его реакцию. — Можно и так сказать. В этом году он открылся здесь. В твоём доме. И, к твоему несчастью, ты оказался ближе всего к эпицентру – прямо под ним, на двадцать третьем этаже. Они искали самую слабую жертву. Ту, чьё энергетическое поле было ослаблено стрессом, болезнью, жизненными неурядицами. И нашли тебя.
— Что с этим делать? — Максим чувствовал себя совершенно беспомощным, его разум отказывался принимать происходящее.
— Ничего, — ответила девушка устало, но решительно. — Остаётся только пережить ночь. К счастью, осталось всего пара часов до рассвета. С первыми лучами солнца большинство из них исчезнут, растворятся в небытии, словно ночной кошмар. А оставшаяся мелочь никак не сможет навредить, они слишком слабы.
— Мы можем переждать здесь? — спросил Максим, оглядывая свою, казалось бы, надёжную квартиру, но уже дискредитировавшую себя как безопасное место.
— Могли бы, — она посмотрела на него с сожалением, в её глазах мелькнула тень досады. — Но большая часть моего снаряжения осталась там. У двери на том этаже. Когда мы бежали, они оборвали лямку, и сумка слетела с плеча. Пришлось пожертвовать ею, чтобы спасти тебя. А это плохо.
— Почему плохо? — Максима прошиб холодный пот, его сердце сжалось от предчувствия чего-то ужасного.
— Потому что самые злобные, самые цепкие сущности, те, что питаются страхом и отчаянием, они останутся до самого рассвета. Они будут искать нас, чувствуя наш запах, нашу жизненную силу. А без моих амулетов и приспособлений… будет очень трудно противостоять им. Лучший вариант – вернуться за ней.
Максим застонал, его тело свело судорогой. — Опять туда? Может, лучше свалить вообще отсюда и переждать на улице?
— Они, попробовав тебя, не отпустят нас ни при каких обстоятельствах и очень скоро нагрянут сюда. Можно ждать здесь, пока они пробьются, — в её голосе не было осуждения, лишь констатация факта, что звучала как приговор. — Существа, которых мы встретили, это только начало. Там есть и другие, гораздо более могущественные и кровожадные.
— Почему они не съели меня сразу? — в его голосе прозвучало недоумение.
— Как мы видим, некоторые пытались, — она указала на чёрное пятно у кровати, единственное, что осталось от Мандарангкал, и по нему пробежала едва заметная дрожь. — Я бы сказала, что это игра. Но тут история посерьёзнее. Такие сильные сущности, которые ещё могут управлять другими, появляются не часто. Видимо, тут верховодят сущности воды. А самого могущественного я заметила Василиска. К твоему счастью, ему попросту не хватило места вылезти и сожрать тебя целиком. А остальные в первую очередь стремились преподнести в дар пропитанную страхом первую жертву самому сильному, словно подношение.
Он с трудом поднялся, его тело ныло от боли, но в глазах мелькнула решимость. — Раз выбора нет. Тогда пошли. Может, я не особо верующий, но тут явно победа или смерть.
Она кивнула, на её губах появилась лёгкая улыбка. — Именно так. Отдохни немного и пойдём. Кстати, меня зовут Аврора.
— Рад встрече, хоть и в нерадостных обстоятельствах. Максим. А кто ты вообще такая? Только не говори, что богиня утренней зари, — усмехнулся Максим, и тут же скривился от боли, вызванной движением мышц лица.
— Нет. Я же сказала, человек. Мы охотники. Спасаем людей, охотимся на нечисть. Особенно сдерживаем их в такие вот дни, когда завеса тонка, — ответила Аврора, её глаза блеснули.
— Жаль, заиметь на своей стороне богиню было бы сильно. К тому же твоё появление в лучах света, ну, грех было не сравнить с божественным.
— Ладно, пошли, — сказала Аврора, слегка улыбнувшись его шутке, и направилась к двери, её движения были легки и бесшумны. Подготовившись они двинулись наружу.
Когда они вышли из квартиры, первое, что Максим увидел, было тело. В коридоре, прислонившись к стене, лежал мёртвый Баргест. Тот самый чёрный пёс с красными глазами, который чуть не кинулся на него. Теперь он был неподвижен, из его пасти свисала чёрная слюна, а глаза были мутными и остекленевшими, безжизненными.
Максима передёрнуло. — Ох ё! Твоих рук дело? — вырвалось у него.
Аврора кивнула, на её лице не дрогнул ни один мускул. — Он хотел добраться до тебя или кого-либо ещё с этого этажа. Пришлось его успокоить. Не бойся, он не возродится. Его энергия ушла. А теперь…
Аврора достала нож, его лезвие блеснуло в тусклом свете, и вспорола брюхо монстра. После чего начала мазаться его кровью, тёмной и зловонной.
— Какого?! — вскрикнул Максим, отпрянув.
— Заткнись, придурок, — шёпотом прорычала Аврора, её глаза сверкнули. — Набегут ведь. А это маскировка, — сказала она и смачно мазанула кровью монстра голову Максима, прежде чем он успел хоть что-то возразить.
Через пару минут они были измазаны зловонной, липкой кровью с головы до ног. Аврора быстро, деловито намотала на Максима несколько бинтов, чтобы закрыть его раны, пропитанные кровью монстра. — Это немного маскирует наш запах. На время, — объяснила она, её движения были точны и уверены.
Они двинулись по коридору. Из теней по-прежнему мелькали силуэты, слышались шорохи, но, к удивлению Максима, монстры не трогали их. Они лишь наблюдали, их глаза светились в темноте, словно угольки. Они проходили мимо запертых дверей квартир, и из-за них доносились стоны, крики, плач. Максим чувствовал, как сердце сжимается от отчаяния. Другие жильцы. Они тоже страдают. Пока не физически, их доводят ментально, но скоро будет злостный пир, и никто не сможет их спасти.
Они поднялись по лестнице. Каждый шаг отзывался болью, но Аврора поддерживала его, не давая упасть. Чем ближе они подходили к цели, тем больше существ бродило по коридору и лестнице. Очень много, разных – знакомых и странных, жутких и тошнотворно отталкивающих, снующих во мраке.
— Почему они нас не трогают? Неужели не узнают? — прошептал Максим.
— Я же сказала, кровь Баргеста. И мои амулеты. Они не чувствуют нашу силу, нашу ауру. Пока что. Но они чувствуют, что кто-то идёт за оружием, и как только я возьму сумку, они поймут, кто мы. Защита на сумке не даст им подойти слишком близко, но она также покажет им, что ты не просто очередная жертва. И тогда придётся отбиваться, — объяснила Аврора, её голос был ровным, но в нём чувствовалась напряжённость.
Они добрались до двери технического этажа. Дверь была открыта, а сумка лежала неподалёку от двери, словно поджидая свою хозяйку.
— Хорошо, — Аврора повернулась к Максиму, её глаза были серьёзны. — Вот что мы сделаем. На счёт три. Я хватаю сумку, а ты хватаешь ружьё. Оно заряжено. Остальное оружие у меня. Понял?
Максим кивнул, его сердце бешено колотилось в груди. Страха уже почти не было, лишь адреналин и жгучее желание выжить, взять реванш за пережитый ужас.
Аврора остановилась и спросила. — Стрелять-то умеешь?
— Да, приходилось, — ответил Максим, вспоминая давние походы в тир.
— Ну тогда, на счёт три. Раз… два… три!
Аврора метнулась к сумке, её движения были стремительны и точны, будто у хищницы. Она схватила её, и тут же, не теряя ни секунды, вытащила оттуда нечто, напоминающее гранаты – небольшие, но зловеще мерцающие шары. Максим, повинуясь инстинкту, подобрал дробовик. Одним точным движением Аврора кинула один из амулетов Максиму. Тот едва успел поймать весящий словно наковальня небольшой, но увесистый предмет, который холодил ладонь. Аврора же, ловко выхватив из сумки пистолет, метнулась назад, прижимая сумку к плечу.
В тот же миг, по невидимой команде, из всех углов, из каждого тёмного прохода хлынули монстры. Это была настоящая армия тьмы: призраки, зомби, твари, похожие на крыс, и летучих мышей, что роились в воздухе. Они ринулись на них с утробным рычанием, пронзительным визгом и отвратительным скрежетом, наполняя пространство жуткими звуками.
— К лестнице! — крикнула Аврора, открывая огонь из пистолета. Раздались громкие хлопки, и монстры, попадавшие под выстрелы, рассыпались в прах или растворялись в воздухе, исчезая без следа. Максим вскинул ружьё, его руки слегка дрожали от напряжения, но он прицелился и нажал на курок. Выстрел оглушил его, отдача отбросила слегка назад, но своеобразная дробь попала прямо в одного из зомби, разнеся его в клочья.
— Стреляй по слабым! Где скопление больше, туда и бей! — крикнула Аврора, её голос перекрывал шум боя.
Максим выстреливал раз за разом, его движения становились всё увереннее. Но монстров было неимоверно много. Лестница заполнилась существами, куда ни взгляни – от пола до потолка. Целой роты не хватило бы, чтобы убить их всех. Они двигались единой волной, наступая со всех сторон, неустанно сокращая расстояние. Аврора поняла, что к лестнице им не пробиться, путь был отрезан.
— Внутрь! — крикнула она, и, не дожидаясь ответа, забежала обратно в коридорчик технического этажа, в ту самую, недавно отворенную дверь. Максим последовал за ней.
Дверь захлопнулась, преграждая путь орде. Монстры били по ней, но не могли пройти, их удары отдавались глухим стуком. Аврора достала из сумки налобный фонарь и отдала его Максиму, а сама вытащила обычный, чтобы осветить тёмные углы.
— Почему они не могут войти? — спросил Максим, оглядываясь.
— Посвети возле ручки, — ответила Аврора, внимательно просматривая тёмные углы, куда мог бы пробраться враг.
У замка сиял маленький амулет, излучая слабое, но надёжное свечение. — Это ненадолго их задержит. Большинство уже разбрелось по дому. Думаю, тут их осталась лишь парочка, — пояснила она.
— Что дальше? — спросил Максим, его голос был полон предвкушения.
— Надо пройти до другой двери и обойти их со второй лестницы, — ответила Аврора, её взгляд был устремлён вперёд, в темноту.
— Твою мать! Снова через этот коридор! — крикнул Максим, его голос сорвался.
— Не бойся. Здесь, из-за пресной воды, монстров должно быть куда меньше. Решайся быстрее, амулет слабеет, — добавила Аврора, чувствуя его нерешительность.
— Ну, чему быть, того не миновать. Пошли, — сказал Максим, его решимость вернулась, и он передернул затвор дробовика, готовясь к новому испытанию.
Как только они вышли за решётчатую дверь, Аврора замерла.
Там их уже ждали. Из тени выступил огромный силуэт. Это был Келпи, который теперь принял свою истинную, лошадиную форму, его тело было воплощением тёмной силы. Он зарычал, его глаза горели зловещим огнём, полные ярости. В стороне, с искажённым от ярости лицом, стояла Ундина, её взгляд был полон ненависти. Рядом с ней, из лужи, медленно поднимался Обба-Хотба, его гниющие лапы жадно тянулись к ним, предвкушая новую жертву.
— Похоже, они хотят мести! — крикнула Аврора, готовясь к бою.
Максим выстрелил в ногу Келпи, перебив её, и завязалась схватка.
Бой был жестоким, наполненным яростью и отчаянием. Аврора сражалась с невероятной ловкостью, её движения были стремительными и смертоносными, каждое из них несло погибель. Она метнула несколько амулетов в завывающего Келпи, заставляя его отступить из этого мира с пронзительным ржанием, исчезая в клубах дыма. Из пистолета она целилась в глаза Ундины, заставляя ту уворачиваться, её движения были точны и смертоносны.
Максим, несмотря на боль и усталость, отчаянно стрелял из ружья, его выстрелы сотрясали воздух. Он видел, как Обба-Хотба пытается приблизиться, его тело булькало и извивалось. Выстрелы были бесполезны против булькающей твари, она была неуязвима для пуль. Он вспомнил, как вода из труб отпугнула монстров, и в его мозгу мелькнула идея. Направляясь к ближайшей трубе, он ударил по ней прикладом. Металл заскрежетал, и старые соединения, не выдержали. Труба лопнула. Поток воды, более слабый, но всё же достаточный, хлынул в коридорчик, и этого хватило.
Обба-Хотба взвыл, его тело начало корчиться, и он медленно, с шипением, растворился в чистой воде, словно тающий снег. А вслед ему Аврора кинула нечто напоминающее бомбочку для ванны, от чего Обба-Хотба окончательно исчез в пене, не оставив и следа. Ундина, однако, не сдавалась. Она кинулась на отвлёкшуюся Аврору, но Максим с разбегу врезался в неё, откинув от Авроры, словно могучий таран. Всё же амулет работал как надо, придавая ему сил. Тварь молниеносно вскочила и вцепилась в шею Максима. Он закричал от боли и выстрелил в живот существа в упор. Хватка челюстей ослабла, и сразу же в каждый из глаз твари прилетело по зачарованной пуле Авроры. Ундина, зашипев, отступила, её сила иссякла, и она растворилась в воздухе. Остальные мелкие монстры, испуганные происходящим, отступили дальше, вглубь этажа. Дверь позади с грохотом слетела с петель, и волна существ ринулась внутрь, заполняя пространство.
— Бегом вперёд! — крикнула Аврора, её голос был полон решимости.
Пара ринулась ко второй двери. Максим был впереди и отстреливал редких существ, которые стояли на пути, а Аврора раскидывала позади различные амулеты, как семена при посеве, создавая защитный барьер. Они добрались до второй двери, которая всё ещё была заперта. Твари практически не могли прорваться сквозь массу амулетов, разбросанных Авророй, а редких везунчиков она отстреливала, прикрывая отход.
— Прорвались! — крикнула Аврора. Они были изранены, но живы, их тела болели, но дух был силён.
Максим сорвал петли ружьём и со всей силы налетел на дверь в конце коридора, которая вела наружу, в обычный подъезд. С грохотом дверь поддалась, и они выскочили в коридор. Здесь монстров было не так много, они были более редкими и рассеянными, словно остатки разбитой армии.
Они спустились на этаж Максима. Прорвались к его квартире. До рассвета оставалось полчаса.
Влетев в квартиру, Аврора действовала быстро, её движения были отточены и точны. Она схватила сумку, высыпала её содержимое на пол. Десятки амулетов, талисманов, кристаллов – целый арсенал против незримого врага. Её пальцы мелькали, прикрепляя их к дверному проёму, к окнам, произнося древние слова защиты, что вибрировали в воздухе. Максим, опираясь на стену, наблюдал за ней, его сознание едва поспевало за происходящим. На какое-то мгновение в комнате стало светло, защитные чары вспыхнули ярким сиянием, будто тысячи маленьких звёзд, затем погасли, оставив лишь лёгкое, едва заметное мерцание.
— Это продержится минут пятнадцать, — сказала Аврора, выпрямляясь, её голос был спокоен, несмотря на нарастающую угрозу. — Этого должно хватить, чтобы встретить рассвет.
— А дальше что? Когда защита выдохнется? — спросил Максим, в его голосе слышалась усталость.
— Целишься туда же, куда я, и нажимаешь на курок, — ответила она без тени сомнения.
— Хм, не поспоришь. Но патроны кончились, — произнёс Максим, поднимая свой дробовик.
Аврора передала Максиму свой пистолет, а сама взяла в руки два длинных, тонких кинжала, лезвия которых светились тусклым, лунным светом, предвещая смертоносный танец. В это время Максим наконец почувствовал сухость и тепло за всю эту долгую, изнурительную ночь. Он взглянул на себя в зеркало, и кровь монстров, покрывавшая его тело, испарялась, словно утренняя роса, не оставляя и следа.
— Что это? — прошептал он, поражённый.
— Амулет работает. Не теряй его. Он очень сильный. Его ещё моя мать сделала, — ответила Аврора, её глаза светились особой силой. — Итак, началось, — добавила она и встала в стойку, готовая к бою.
Со всех тёмных углов квартиры, из стен, из-под мебели, будто чёрные чернила, что растекаются по бумаге, вновь хлынули существа. Призраки, тени, маленькие, уродливые твари, похожие на Бук с широкими пастями и языками, что живут в темноте и пугают, наступали единым потоком. Они приближались, их глаза горели злобой и безумным голодом.
Начался решающий бой. Последние минуты ада.
Максим стрелял, перезаряжал, снова стрелял. Его руки ныли, но он не останавливался, каждый выстрел был точным и смертоносным. Аврора двигалась, словно в танце, её кинжалы мелькали, нанося удары, которые, казалось, были смертельны для этих существ. Твари были как нескончаемый чёрный поток, некоторые уже даже пытались впиться в ноги Максима, но он был непоколебим. Они были командой, сражающейся спина к спине против наступающего хаоса, против самой тьмы.
Из отражения плазмы, будто из распахнутых врат ада, появился Зеркальный демон, и его острые, длинные когти впились Максиму под рёбра, пронзая плоть. В ответ Демон получил выстрел прямо в зловонную пасть, отчего исчез из материального мира, растворяясь в воздухе. После чего патроны кончились, а новые монстры, уже больше походившие на мертвецов и вампиров, всё появлялись, заполняя собой пространство. Максим бросил взгляд на сумку, и его амулет завибрировал, указывая на что-то. В сумке остался железный прут, больше похожий на кусок арматуры, но который так приятно лежал в руке, словно был создан для него. Максим тут же взмахнул им по одному из приближающихся существ, отчего то развеялось туманом.
Один за другим твари приближались и испарялись под ударами охотников. Руки опускались, усталость накатывала, грозя поглотить их, но они не сдавались, их воля была сильнее. Видя отчаяние в глазах некоторых монстров, их ярость, они держались, сражаясь за свою жизнь.
Пятнадцать минут. Пятнадцать минут ада. Казалось, это длится целую вечность. Воздух наполнился запахом серы, гнили и первобытного страха. Звуки боя — крики монстров, лязг металла, звук разлетающейся влажной плоти — эхом разносились по квартире, заглушая всё остальное.
И вот, когда силы окончательно кончились, когда руки Авроры опустились от усталости, а Максим уже был готов упасть, произошло нечто.
Первый луч восходящего солнца пронзил шторы, что скрывали окно. Тонкая, золотистая полоска света упала на пол спасительным маяком. Монстры, поражённые будто молнией, взвизгнули. Их тела начали корчиться, дымиться, растворяться в воздухе. Они исчезали, словно тьма на рассвете, не оставляя и следа. Большинство из них, самые агрессивные и злобные, растворились полностью, не оставив и следа. Другие, более слабые, лишь отступили в самые тёмные уголки, исчезая из виду, как тени.
Следы их присутствия, к удивлению Максима, исчезли. Ни запаха, ни звуков. Только сломанные трубы и двери технического этажа, да бардак в гостиной напоминали о том, что это был не сон, а жуткая реальность.
Управляющая компания за неимением лучшего варианта позже объявила, что это были «наркоманы или вандалы», проникшие на технический этаж. Никто бы не поверил Максиму. Конечно.
Максим и Аврора сидели в его опустошённой квартире. Тишина давила, словно тяжёлое одеяло. Рассвет заливал комнату золотистым светом, наполняя её теплом. Он чувствовал невероятное облегчение, но и что-то ещё. Что-то изменилось в нём навсегда. Его рациональный мир рухнул, уступив место реальности, полной непознанного и опасного.
— Что теперь? — выдавил из последних сил из себя Максим, глядя на Аврору.
Она улыбнулась. Устало, но с искоркой в глазах, что говорила о внутренней силе. — Теперь? Теперь я буду ждать следующего Хэллоуина. Порталы могут открыться в любом доме. В любом городе. Где угодно. И каждый год, когда завеса истончается, эти твари возвращаются. Кто-то должен их остановить, — её голос звучал как призыв.
Максим посмотрел на свои израненные руки, на разряженное оружие. Он вспомнил плач жильцов, крики Баргеста, смрад Нукелави. Он вспомнил своё бессилие и страх, но и тот прилив адреналина, когда он сражался.
— Пожалуй, у меня теперь только один выбор. Теперь мы будем ждать следующего Хэллоуина, — сказал он, его голос звучал твёрдо.
— Тебе многому нужно будет научиться, — расплываясь в улыбке, ответила Аврора.
И так, каждый год, в ночь Хэллоуина, Максим и Аврора отправлялись на охоту. Их мир стал иным. Он был полон опасностей, но и смысла. Они стали Охотниками за монстрами, спасая невинные души и вербуя их от тех, кто приходил извне, из мира, о существовании которого большинство людей даже не подозревало.
Звук старых часов, отбивающих двенадцать часов ночи, отвлёк пишущего старика. Он взглянул на свой телефон. Ноль часов, ноль минут, тридцать первое октября.
Мужчина закрыл свою книгу, поставив точку, и провёл по шее рукой. На верёвке висел небольшой железный амулет. Старик аккуратно спрятал его под майку, ближе к сердцу, и удовлетворённо откинулся в своём кресле, его глаза закрылись, предвкушая покой перед последней битвой в его долгой жизни.

Made on
Tilda